XXIII.
26 февраля 2026 г., 18:48
Казалось, минувшей ночью старый порт так и не сомкнул глаз: люди в тавернах вели долгие разговоры, опустошали кружки с брагою одну за другой, слонялись по пристани и горланили песни, празднуя начало новой эпохи, а наутро, чуть свет, вновь высыпали на улочки, крайне взбудораженные тем, что наследного принца ожидал трибунал – пусть, по существу, приговор уже был вынесен и обжалованию не подлежал. Простой люд и не стал бы возражать или выказывать ему свою сердечную поддержку, хотя, конечно же, суть крылась не в одном лишь народном признании. Его Величество был помехой если не радикально для всех, то для преобладающего большинства всех слоев, его не понимали и не уважали, а стало быть, считали его казнь закономерным и справедливым исходом власти чужеродного по духу короля.
Не тосковала и природа: если в дни военных походов, включая тот, где главнокомандующий потерял правый глаз, столицу насиловали ветра и хлесткий проливной дождь, то теперь ее украшали изумрудная зелень листвы травы, кустарников и деревьев, яркие оттенки упругих плодов персиков, слив, инжира, винограда и груш, от чьей налитой соком тяжести гнулись тонкие ветви, а нежно-голубое небо с мечтательно рваными облаками отражалось в зеркале-море. Жар солнца струился по жилам и членам, воодушевлял, напитывал самой жизнью, а песок в длинной панорамной бухте был рассыпчат и золотист, словно тростниковый коричневый сахар.
Что же до прекрасной королевы, пребывавшей в нетерпении от скорого вдовства, то ее одеяние было соответственно случаю: если морских львят Чонвон повелел облачить в ослепительно-белые одежды, на чьем контрасте смоль их вороновых волос и бледность кожи были еще явственнее обычного, издевательски бросаясь в глаза всем желающим – и обвиненному в первую очередь, то для себя он избрал платье кроваво-красного цвета из тяжелого бархата с длинными широкополыми рукавами и с отороченным кропотливой вышивкой квадратным вырезом на груди, тянувшимся до самых плеч. На юной Мален был молочного цвета шелковый эннен с ниспадавшей с кончика колпака тонкой, почти прозрачной вуалью, а голову Чонвона украшал декорированный жемчугом алый обод-арселе: и одно, и второе было данью северным традициям, потому как омеги и женщины юга чаще носили легкие вуали.
Генерал же блистал в своем сумрачном одеянии – как и полагалось мужественному и сдержанному Черному Льву. Никакого нарочитого роскошества, а из элементов, демонстрировавших власть и статус были военные ордена, в изобилии полученные еще при старом короле, что всегда оценивал его героизм по достоинству. Как и накануне, возвестивший народу о грядущих переменах и низвержении принца, никем не любимого и никем не поддерживаемого, он вновь должен был держать речь, вынося приговор во всеуслышание – в знак демонстрации могущества короны и в качестве предупреждения той малочисленной пакости, что покамест тщетно пыталась изъесть, словно мелкие черви крепкое яблоко, постамент южной столицы.
Приговоренный к смерти же был отчего-то на удивление невосприимчив к освистанию и брани, кои сопровождали его по время пути к плахе. На лице у него сохранялось мирное выражение, точно он не успел еще проснуться и, резко выдернутый из объятий мягкой пуховой перины, по-прежнему мысленно в них пребывал. Светлые волосы, пожженные морским солнцем до пепельной белизны, встрепывал ветер, взгляд карих глаз был невидящ и рассеян. Он послушно переставлял ноги, идя, понукаемый стражниками, к эшафоту, и словно не задумывался о том, что вскоре его не станет.
Правда крылась в вещице никому не заметной и скрытой под тканью его порядком попачканной от влажной подвальной пыли блузе, утратившей ныне свою кипенную белизну и свисавшей на манер спальной одежды. Будь Чонвон чуть более сведущ в тонкостях новый веры, которую принял его муж, то не преминул бы, помимо унижения интимного свойства и раскрытия семейных тайн, отобрать у разбитого горем еще и последнюю надежду, сосредоточенную в маленькой серебряном крестике, лежавшим у альфы на груди – символ столь поддерживаемого тем Единого бога. Покуда при нем оставался сей крохотный якорь, не дававший позорно пасть перед трудностями, моля о пощаде, теплилось и знание, что все было не зря.
Все часы до рассвета, не смыкая глаз, Джей молился и размышлял, вопрошая своего Господа, что есть на самом деле справедливость и что правда, и когда порт начало заливать охряной медью лучей, пришел к единственно верному для себя заключению. Ведь наверняка так и должно было случиться, что жизнь свою он окончит не как побежденный король, которого это порочное, бесчеловечное царство не заслуживало, но как истинный мученик, принявший смерть за убеждения и веру, что не пошатнулись и не сгинули даже в последние его минуты. Да, в том и крылся божий замысел. Каждое свое чадо он проверял на преданность, и если кто сдавался, трусливо следуя за агрессивным большинством неправедных, то он, Джей, с честью выдержал небесное испытание.
А след для потомков, коих у него, стараниями благоверной омеги, уже не будет, он все же оставит – своими воззрениями, аккуратно вложенными в иные умы, сердечностью, которая, пусть даже сквозь века, откликнется другим, более просвещенным людям, не дикарям, а философам, таким же, как и он сам. И тогда, может быть, в Маре придет Рай, о котором он мечтал и который столь тщетно пытался построить при жизни: кажется, советник Ким как-то говорил ему о том, что современники никогда не ценили первопроходцев.
Он почти не слушал все те обвинения, что вменял ему генерал своим звучным, поставленным голосом, говоря о «измене» и «вероотступничестве». Он думал о тепле ласковых лучей, что оглаживали его смугло-золотого оттенка лицо и о том, что, уходя, он почти ни о чем не жалеет. «Почти» – потому что где-то на дне его сердца, в укромном уголке, что он затворил на ключ, была незабвенная и неугасимая любовь, взросшая из юношеской влюбленности, к омеге, которая значила для него так много, в то время как сам он не значил для нее ничего.
Даже когда его подвели к гильотине, а на его руках и шее сковалась колодка, он не мог не поддаться мимолетному желанию бросить в сторону северного принца один-единственный взгляд – и с тем вдруг обнаружил, что Чонвон тоже смотрел на него. Впрочем, в глазах младшего не читалось ни сожаления, ни участливости, ни затаенного страха, ни горечи: омега был исполнен презрением столь концентрированным, что сердце у Джея мгновенно сжалось от боли и тотчас же почернело.
Пускай он тянулся к просветлению и гармонии, от земной любви ему было не уйти – и она-то его и сгубила, лишив последней в жизни опоры.
– Казнить предателей королевства! – громогласно грянул вердикт, и сиюминутно же пришел в исполнение, раскрыв под ногами у ряда советников, приверженцев новой политики, люки на деревянном помосте. С запоздавшими истошными вскриками, прервавшимися на полуслове, они повисли несуразными мешками, бессильно завалив голову набок.
Непроизвольно ахнула толпа, Матиас всхлипнул и схватил Мортена за рукав, весь прячась за брата, пока сам старший мальчик и его бета-сестра внешне были невозмутимы и не сводили глаз с завораживавшего и ужасавшего одновременно зрелища.
В то же мгновение оборвалась и жизнь наследного принца, чью шею перерубил нож гильотины, заточенный настолько остро, что даже прикосновение к его лезвию оставляло порез: в том проявилось последнее милосердие Чонвона, распорядившегося привести оружие в столь смертоносное состояние. Ибо нож мог быть и достаточно тупым, и голову пришлось бы рубить дважды – ежели один удар оставил бы врага в живых. А кроме того, Старым богам более была угодна кровь, но не излишние мучения. В такую дивную погоду он мог позволить себе сие благодушие.
«Отомстил», думал он, исполненный невероятнейшим, безграничным воодушевлением, от которого по всему его телу прошлись жаркие мурашки. «Я, наконец, отомстил ему». Свершилось то, о чем он грезил едва ли не с самого прибытия в южный порт. Теперь они с Джеем были в расчете, и новых недомолвок меж ними уж не возникнет. Своей головой принц отплатил Чонвону за убиенного в дуэли первого возлюбленного, за снисхождение, с каким относился к супругу, не давая ему участвовать должным образом в жизни королевства, за брачный долг, к которому, как омеге думалось, тот его принуждал, за пренебрежение государственными интересами и, главным образом, за бравого генерала, человека, отдававшего всего себя полю брани и королевству, но из зависти и ревности не получавшего по заслугам. Чонвон искренне ненавидел Джея все те годы, что они провели бок о бок, и потому ощущал почти физически, как с его рук и ног спадали оковы, державшие его, подобно рабу. Все было кончено.
– Принц принял смерть, потому что презрел все многовековые традиции Маре и наплевал на свой народ, – продолжил Ники, не дрогнувши ни единым мускулом: он повидал на своем веку предостаточно мертвяков, и поэтому вид обезглавленного тела, сочившегося, что свежий окорок, кровью, не вызвал у него ни ужаса, ни трепета.
Он не испытывал какого-либо тайного злорадства, ибо свершил убийство не ради себя, а во имя великой цели, и лишь ею он руководствовался, ведя заговорщиков ко дворцу в ту роковую ночь. Принц был помехой для всех, и если сам генерал помнил свое место и к монаршей власти не стремился, то когда дело касалось его потомства, готов был рвать и метать. Его сын должен править великой державой, не униженной договорами с варварским отродьем, не раздробленной по неумным щедротам предшественника, не введенной в состояние гражданской войны, каковая перманентно протекала вот уже не одно столетие на просторах востока – пусть и подавляемая староверцами. Он понимал, что именно от его действий зависело будущее Маре, и в том не мог позволить себе дать слабину. Не убрав Джея с пути, он пал бы как национальный герой – и в первую очередь, в глазах своей королевы, полюбившей не мальчика, но мужа.
Народ буйствовал, получив воздаяние. Став свидетелями по-настоящему исторических событий, он был охвачен большим душевным подъемом и чувствовал прилив любви к родному краю, казалось, еще больший. Именно таков испокон веков был старый порт Маре – безжалостный ко вторженцам и инакомыслящим, что пытались насадить свою волю, но чрезвычайно радушный, если их устремления совпадали. Принц Джей был белой вороной и не понимал, чем жили его подданные, но зато как никто знал всю подноготную главнокомандующий, и в том они разнились самым категоричнейшим образом. Исход был предрешен с самого начала – и как же жаль, что рядом с наследником оказались те, кто сослужил ему дурную службу: вон, висели все, как один, тяжелые, бесформенные кули с костями, корм для червей. Будь Его Величество осмотрительнее, то умел бы держать ухо востро и быстро бы смекнул, что зачинать настолько крутые реформы было попросту опасно: в первую очередь, для самого себя.
А затем прозвучала весть о регентстве северной королевы, покамест следующий принц не достигнет необходимой зрелости лет. С тем, что за последние годы Его Величество Чонвон немало укрепился среди простого люда как основатель фонда, без устали помогавшего нуждавшимся семьям военных, мощи и силы южного порта, мареальтийцы уже не считали его чужим и отстраненным, как то было по первости, когда омега, не успев сойти с южнознаменного галлеона в качестве невесты наследного принца, весь только щетинился, кусался и царапался как дикий кот, которого пытались погладить.
Он стал «своим», переняв многое у местных, а сердечность и вовлеченность, особенно от таких недоступных, как выходец севера, дорогого стоила и всегда оценивалась крайне высоко. За него ручался генерал, народный любимец, его не без увлеченности принимала местная знать, очарованная северными тенденциями: многие дамы стремились к такой же белоснежной коже, усердно пудрясь и всячески осветляя свою, медово-золотистую от природы, перенимали иные косметические приемы, восхищенные диковинной красотой первой омеги двора, а портные, взамен легких, газовых материалов, обшивали своих клиенток закрытыми тяжелыми платьями с тончайшими кружевными узорами – подобно всем тем нарядам, что носил Чонвон.
Его влияние росло и множилось, и потому, когда сообщилось всем собравшимся верноподданным еще и то, что партию будущему королю составит, по многовековым традициям Снодекта, его младший брат, принц Матиас, редко кто воспринял то как монаршую блажь, а сочли близкородственную помолвку, скорее, данью крови – ибо кто есть человек без уважения собственного прошлого? Дерево без корней, сухое, увядшее, бесцветное. А свой приплод Чонвон намеревался пустить на этой земле на долгие-долгие годы, храня кровь севера, сплетенную меж ним и Ники, на целые века, и ею вписать себя в историю.
Непокоренная омега, отданная замуж не по любви, но сумевшая взять, в конечном итоге, власть в свои руки – чем не сладкая месть всем тем, кто видел в нем исключительно существо второго сорта, созданное лишь рожать и быть тенью при сияющем на троне муже?
***
Коронация лорда Мортена состоялась в кратчайшие сроки – однако пышности и продуманности ей было не занимать. Церемонию также приурочили к грядущему фестуму авелий, местному празднику сбора урожая, что в глазах общественности еще больше подчеркнуло приверженность наследника богатой культуре Маре Альта, его уважительное к ней отношение, а следовательно, и к своему народу – к тем людям, что его отец, невзирая на все смелые протесты, пытался обратить в иную веру. Это было по-своему сакрально, ибо коронованный в сию плодоносящую бурную пору всенепременно должен был дать столице еще большее процветание, еще больший престиж, ознаменовать своим восхождением на трон щедрую жатву, и тем укрепить власть, данную ему самими богами, которые, очевидно, ему благоволили. А потом дети появятся и у него, надевшего корону по взрослении, и род королевский будет продолжен тем потомством, что понесет от него принц Матиас, юная невеста-омега. Чонвон неустанно говорил всем своим морским львятам о важности общей крови, но так считали они и сами, не допуская и мысли о ком со стороны. Можно ли было сочетаться браком и заводить семью с тем, кого ты совсем не знаешь, кто не похож на тебя ни внутренне, ни внешне, с кем у тебя разнятся и цели, и воззрения, кто рос под совершенно иными влияниями? Род, общность крови, преемственность поколений и преумножение могущества – вот, что было основой неугасимости династии, укрепляющим ее материалом, силой, удерживавшей у престола не одно семейство. А если, помимо обязанностей, была и любовь, то не оставалось ни единой причины для того, чтобы поступиться сим рецептом успеха. Как Хели и Суха, основавшие единый север, любили друг друга, так и Мортен питал к обещанной ему омеге влюбленность и страсть, и в первую супружескую ночь, когда он познает его, связь их станет еще сильнее и крепче. Вечер проходил превосходно. Чонвон устроил его, как и полагалось, на высшем уровне, и испытывал гордость за то, с каким достоинством его старший сын принимал одну за другой присяги Своему монаршему Величеству. «Однажды из него выйдет прекрасный правитель – мудрый, сдержанный, во всем умеренный и осмотрительный», с теплом думал он, любуясь поистине королевской статью юноши. Они с Ники правильно его воспитали – как, впрочем, и всех своих чад. Ныне же на подходе было еще одно дитя. Что ждет его? В думах о том Чонвон, спустя некоторое время торжества, вышел в ночной сад, дабы попутно насладиться свежестью ночного августовского воздуха, и направился прямиком в свой розовый уголок – единственное, в чем его скоропостижно убитый муж сумел ему угодить. – Я знал, что смогу найти Вас именно здесь, – прозвучал мягкий низкий голос, и Чонвону не нужно было даже оборачиваться, чтобы мгновенно узнать его обладателя. Он улыбнулся и даже немного порозовел, точно подобное ему было впервой, и это не он многие годы кряду украдкой встречался подобным образом со своим любимым мужчиной, ставшим ему единственной опорой на чужбине и настоящим тайным супругом. – Как и всегда, Вы очень проницательны, – проворковал он, после чего весь обратился к своему гостю. – Но о том, о чем я вспомнил, придя сюда, Вы, вероятно, не догадаетесь. – Что же натолкнуло Вас на воспоминания, моя любовь? Глаза Чонвона игриво блеснули из-под полуопущенных ресниц, после чего он плавным жестом руки указал на все царившее вокруг них цветочное буйство: – Розы. Белые и красные, как кровь на снегу. Мне на ум пришла наша с Вами первая встреча здесь, в моем укромном месте, когда я был в Маре совсем не свой, а Вы мне еще не принадлежали. Тогда, под точно такой же россыпью звезд, Вы поведали мне одну легенду, и... Вы помните ее, мой генерал? – О, разумеется. Я не забывал ее и дня. Пророчество сбылось, не так ли, моя Красная Королева? – А как полагает мой Черный Лев? – кокетливо ответствовал младший, наслаждаясь их флиртом – ровно так же, как и при том судьбоносном разговоре, и задавая схожий вопрос тому, что предлагал разрешить ему альфа. Ники шагнул к Чонвону ближе, дерзновенно нарушая допустимое в их положении расстояние, и нежно взял аккуратные, не знавшие грязной работы ручки в свои, мужественно огрубевшие за годы ратной службы и боя на мечах. Даже через ткань перчаток, плотную у одного и сетчатую, тончайшего мастерства работы у другого, они ощутили приятное напряжение, взаимно передавшееся в тот момент и сообщившее о неугасаемом пыле чувств, ставшими еще хмельнее и слаще. – Я всегда был и буду готов к тому, чтобы отдать за Вас свою жизнь, – произнес он, нисколько не лукавя. – Что ни встало на нашем с Вами пути, что бы ни ожидало наших детей, я всегда, всегда буду рядом, чтобы защитить Вас. В делах королевства я окажу Вам любую поддержку, а в постели, как и обычно, буду ласкать и иметь Вас до изнеможения. И однажды... – он чуть кашлянул, – Однажды я скажу Вам это не только как покорный слуга, но и как горячо любящий Вас муж... Если, конечно, Вы согласитесь обручиться со мной. Идя под венец в первый раз, Чонвон не испытывал ничего, кроме невыносимой, гнетущей тоски и пожирающей его изнутри злобы на всех. Ни венчание, ни свадьба не принесли ему и толики отрады, потому как они виделись исключительно цепью, на которую его, прежде свободного, посадили, пленяя и ограничивая. Теперь же, когда его руки просил тот, кого в самом деле жаждало его непокорное, смелое сердце, он ощущал, что с его глаз вот-вот сорвутся горячие слезы. Никому – только этому мужчине он искренне желал подчиняться всю оставшуюся жизнь, пускай нечто подобное прежде виделось ему для себя возмутительным и недостойным. Но Ники, его Ники, был один в своем роде. Его Истинный, его вечный союзник, верный и храбрый зверь у подножья трона своей госпожи. – В день, когда это случится, Вы сделаете меня самым счастливым на свете, мой рыцарь, – промолвил Чонвон, рдея что те окружавшие их благоухающие розы. – Ни о чем я не мечтал так же сильно, как о том, чтобы мы смогли открыто заявить о нашей любви. Южная звездная ночь, таинственная и нескончаемо прекрасная, укрыла своей пеленою влюбленных, после сих слов слившихся друг с другом в поцелуе, полном целой гаммы волшебных эмоций и сотен непроизнесенных клятв. Нет чувств отчаянней и жарче, нет обещаний беззаветнее. Нет связи нерушимее, чем у них.
