Проект Зодиак

      Таврос — город, сотканный из терпения, взращенный на плодородных землях. Он не рвется ввысь, подобно молодому ростку, а раскинулся вширь. Приземистая, монументальная архитектура дышит сухостью песчаника и теплом тёмного дерева. Дома, редко поднимающиеся выше пяти этажей, хранят прохладу толстых стен, а плавные линии округлых арок и укромные внутренние дворики прячутся за резными вратами. Здесь зелень — неотъемлемая часть городского пейзажа: ухоженные сады, виноградники, карабкающиеся по террасированным склонам, окружающим город, а роскошные цветники в массивных кадках, расставленных на каждом балкончике, являют собой торжество гармонии. Воздух густой и сладкий, настоянный на ароматах спелых фруктов и дорогих благовоний, сплетающихся в пьянящий аккорд. Сердце города – шумный, многолюдный крытый рынок «Агора». Под каменными сводами медленно и размеренно течет жизнь, словно густой золотистый мед: уютные кофейни манят ароматом свежесваренного кофе и шепотом заключенных сделок, а спа-салоны завлекают обещанием роскоши. Здесь превыше всего ценят комфорт, тишину и сладостную предсказуемость каждого дня, но под этой обманчивой идиллией скрывается жесткая иерархия: встречаясь взглядами, жители мгновенно пытаются определить место прохожего в сложной социальной пирамиде. Они не позволяют себе суеты, ибо уверены: все лучшее уже принадлежит им по праву рождения, и ничто не сможет этого отнять. Истинные, отмеченные глубокими изумрудными глазами, говорят громко, их смех звучит властно и уверенно. Фолсы, с их блекло-зелеными глазами, опускают взор, говорят тише, уступают дорогу, словно тени своих господ. Здесь не любят спешки, но еще больше презирают тех, кто осмеливается нарушить установленный порядок, кто выбивается из общего, размеренного ритма жизни. Поздний вечер опустился на город, как тяжелая багровая портьера, прошитая лиловыми нитями заката. Холодный воздух тянул гарью и влажной землей, принося с собой отдаленный гул. Но здесь, в сердце заброшенного промышленного квартала на окраине, где ржавые скелеты фабрик когда-то выплевывали шерсть, царит зловещая тишина. Лишь ветер-беспризорник шуршал мусором по разбитому асфальту, между остовами обветшалых кирпичных зданий. Здесь монументальный порядок Тавроса давал трещину, обнажая свою грязную подноготную, изъеденную ржавчиной и поросшую сорняками. Светловолосый парень сидел на корточках у обшарпанной стены склада. В дрожащих пальцах – баллончик с краской. На поверхности проступал рисунок – угловатый, серебристо-зеленый бык, больше похожий на ожившую геометрическую абстракцию. На удивление, его движения были быстрыми и точными, будто каждый мазок был попыткой заглушить внутренний хаос. «Еще один уродливый бык для города уродливых быков. Великолепно. Пара ярких штрихов… хоть какое-то подобие жизни в этом царстве серости». Отступив на шаг, он прищурился, оценивая творение. В этот миг его бледно-зеленые глаза, обычно потухшие, вспыхнули искрой мимолетного удовлетворения. Тишину пронзил шум из-за угла соседнего здания – приглушенные крики, утробный смех, звук удара и глухое падение тела. Парень вздрогнул, мгновенно прижавшись к стене, пытаясь слиться с шершавой поверхностью в полумраке. «Ловчие? Нет… Слишком громко. Разборки фолсовской швали? Просто пройду мимо. Не мое дело…» Рука непроизвольно сжала баллончик до тихого хруста алюминия. Он пытался заставить себя уйти, но из-за угла донесся сдавленный женский стон. С проклятием, которое умерло, не успев сорваться с губ, он тихо подошел к зданию и выглянул из-за угла. В тупике трое крепких парней в грубой рабочей одежде, типичной для фолсовских отбросов, окружили лежащую на земле фигуру. Девушка. Она пыталась подняться, прижимая руку к разбитой губе. Растрепанные каштановые волосы водопадом падали на лицо, скрывая его. Но Каэлина пронзило другое – ее глаза. Изумрудно-зеленые. «Истинная? Что, черт возьми, она здесь делает? Ее место в центре, а не здесь, в этом дерьме». Правила выживания на задворках Тавроса кричали ему: «Сиди тихо. Не высовывайся. Это не твое дело, сами разберутся». Один из нападавших откинул ее в бок ударом ноги, его слова брызжущие ядом и отвращением: – Думаешь, раз зенки зелененькие, тебе все обязаны? Это наш район! Девушка не вскрикнула. Изо рта вырвался лишь приглушенный хрип. Она попыталась схватить его за ногу, но второй оттащил ее. Отчаянный взгляд метнулся в поисках того, что могло бы помочь, и тут ее глаза встретились с глазами Каэ, выглядывающего из-за угла. В изумрудном взгляде не было страха, только концентрированные ярость и расчет. Каэлин шарахнулся обратно за угол, пальцы судорожно сжали алюминиевый баллончик с краской, а сердце бешено колотилось где-то в районе кадыка, грозя вырваться наружу. «Идиот. Конченный идиот. Если она меня окликнет, то мне конец. Из-за одной Истинной, которой здесь быть не должно». Он глубоко вдохнул, решив действовать на опережение. И, выскочив из-за угла, заорал: – ЭЙ! ЛОВЧИЕ! – голос превратился в истеричный визг, но он пытался сделать его громче. Изо всех сил швырнув баллончик в стену напротив. Грохот привлек внимание людей. – ПАТРУЛЬ ИДЕТ! СЮДА! Троица замерла. Страх перед Ловчими – глубокий, инстинктивный, вшитый на подкорку Фолсов. Они обменялись взглядами, полными ужаса. — Ловчие? — прошипел один. – Дёру! – скомандовал другой, и все трое сорвались с места, растворяясь в темноте переулков. Каэлин, тяжело дыша, сполз по стене, прижимаясь к облезлой штукатурке. Адреналин пульсировал в крови, заставляя все тело мелко дрожать. Он посмотрел на девушку, которая уже поднималась на одно колено. Ее изумрудные глаза теперь смотрели на него. Девушка медленно выпрямилась, по-прежнему прижимая руку к ребрам и вытерла кровь с губы тыльной стороной ладони. — Ловчие, — голос хриплый, но твердый, без намека на дрожь. — Где? Каэлин отвел взгляд, пытаясь принять безразличное выражение лица. — Нигде. Если бы они были рядом, ты бы уже давно сидела в комфортной машине, везущей тебя домой. А эти… в лучшем случае красовались бы в наручниках. Он едва заметно кивает подбородком в сторону растворившихся в переулке парней. Краем глаза замечая, как у девушки сползла линза, открывая ему темную бездну цвета. Бледно-зелёные глаза Каэлина сужаются, не нужно быть гением, чтобы понять: "Она не Истинная и даже не отсюда." — У тебя… проблема с радужкой, Истинная. — сухо констатирует он, намеренно выделяя последнее слово. Девушка вздрагивает и быстро касается пальцами глаза, возвращая линзу на место. Она оценивающе смотрит на его бледные глаза и изношенную куртку. — Значит, ты не только блефуешь, но и соображаешь. Неожиданное сочетание для… местных, но тебе не стоило вмешиваться. Каэ фыркнул, поднимаясь на ноги. — Я уже жалею. Ищи тогда настоящих Ловчих, ты явно придешься им по вкусу. Он делает шаг, намереваясь уйти, но ее резкий тон останавливает его. — Стой. Ты знаешь этот район. — Прозвучало не как вопрос, а констатация факта. — С прискорбием, — бросает Каэлин через плечо. — Мне нужно в спа-салон "Золотой Телец". Быстро и незаметно. Проведешь — заплачу. Или… — ее взгляд задерживается на его глазах, — достану для тебя линзы. Он сжимает челюсть, стараясь не подать виду, что его задели эти слова, ведь в ее тоне слышалось высокомерие Истинной. — "Золотой Телец" закрыт на "санитарную обработку". Ищешь своих друзей? — Послышался дерзкий смешок. — Опоздала. Их всех уже устранили. Он видел, как из салона выносили людей с мертвыми глазами. Девушка замирает. Маска надменности разбивается вдребезги, обнажая ярость. Она делает шаг вперед, впиваясь пальцами в ткань куртки: — Что ты сказал? Что тебе известно, Фолс?! Каэ не отстраняется. Он смотрит на руку, затем переводит взгляд на ее лицо, продолжая спокойным, пустым голосом, будто сквозь нее: — Мне известно, что кричать бесполезно. И что если ты не уберешь свою руку, то мы привлечем внимание тех, перед кем твои линзы и мои слова окажутся одинаково бесполезны. — Каэлин незаметно закатил глаза. — Я знаю, куда их обычно везут, но я не поведу тебя никуда, пока не узнаю, кто ты такая, и зачем тебе этот салон. И почему у тебя под линзами глаза того цвета, которому тут не место. Хватка ее пальцев не ослабевала. Изумрудный взгляд сузился до опасного прищура. Угроза ощущалась не как абстрактное понятие, а как нечто, густо повисшее в воздухе, заставляющее разгонять по сосудам адреналин. Она заговорила тихо, с пугающей приглушенностью: – Ты думаешь, у меня есть время и желание торговаться с таким… фолсовским неудачником? Решил, что я буду тебе что-то рассказывать? Ее свободная рука взлетает к поясу с молниеносной скоростью, и в следующее мгновение лезвие узкого стилета упирается Каэ под ребра, обжигая холодом. Короткий, смертоносный клинок — недостаточно эффективное для групповых драк, но идеально для одиночных целей. — Это мой аргумент. Ты поведешь меня. Быстро и тихо. Иначе останешься здесь истекать краской, которая даже отдаленно не напоминает правильный зеленый. Понял? Каэлин замер. Дыхание перехватило, и он боялся сделать лишнее движение. Адреналин, едва начавший отступать, снова ударил в виски обжигающей волной. В ее взгляде не было и тени шутки. Это не маргинальный Фолс, развлекающийся запугиванием или кражей денег. Это человек, который готов убить здесь и сейчас без жалости и угрызений совести. Предельно медленно он поднял руки в успокаивающем жесте. – Понял. Убери нож. Ты привлечешь внимание. – Каэлин сдавленным голосом пытался подобрать слова, которые не спровоцируют опасную незнакомку. – Я проведу тебя туда, куда они могли их повезти. Но с ножом у моего бока мы будем слишком заметны. Девушка на секунду задумалась, оценивая его слова. Её взгляд скользнул по его лицу, выискивая признаки лжи. Но она увидела лишь знакомый, приглушенный страх, который присущ тысячам Фолсов. Ни героизма, ни предательства — только инстинкт выживания. С презрительной усмешкой она убрала стилет. Лезвие бесшумно скользнуло в складки одежды. – Лучше бы тебе не врать. Я и с двадцати шагов могу кинуть так, что не промахнусь. Веди. Каэ медленно выдохнул. Развернувшись и не оглядываясь, двинулся вдоль стены вглубь заброшенного квартала, подальше от освещённых улиц. Сердце колотилось как бешеное и он засунул руки в карманы, что бы скрыть дрожь. Он вел ее через старые переулки в обход теплотрассы, которые вели к заброшенному заводу, откуда видна тыльная сторона Распределительного центра Ловчих №7. Каэлин бросил взгляд через плечо. Девушка двигалась бесшумно, её глаза непрестанно сканировали окружение. Первоначальная ярость в ее глазах постепенно таяла, сменяясь профессиональным интересом. Наконец они вышли к заводу. Сквозь щербатые глазницы разбитых окон гулял ветер, словно оплакивая кого-то. Перед ними расстилалось унылое царство бетона и колючей проволоки- Центр Ловчих. Даже отсюда ощущался тусклый взгляд прожекторов, выискивающий нарушителей. Он прильнул к шершавой кирпичной стене завода, безмолвно указывая девушке на зев черного входа. – Тихо, – прошептал Каэлин, едва шевеля губами. – Грузовой вход. Сюда обычно подгоняют машины после ночных облав. – Он умолк, внимательно наблюдая за её реакцией. Девушка молча кивнула, не отрывая взгляда от темного проема, лишь отвернувшись на секунду, чтобы осмотреть окружение и оценить охранные вышки. Внезапно дверь с утробным скрипом распахнулась, явив миру человека в грязной серой робе. На его усталом лице застыло выражение вселенской апатии. Он волочил за собой огромный пластиковый бак на колесах, доверху набитый бесформенной массой из тряпья, смятой бумаги и…вещей. Рабочий с силой толкнул его, направляя к зияющему черному зеву мусорного контейнера, притаившегося на платформе в нескольких метрах. – …Опять эту дрянь разгребать, – проворчал рабочий, проклиная судьбу. – Каждый день одно и то же. Гребаные протестанты… Он откинул крышку контейнера с металлическим грохотом и повернулся к баку, намереваясь опрокинуть содержимое. Увидев что-то на поверхности, девушка сорвалась с места. Каэлин инстинктивно протянул руку, чтобы остановить ее, но пальцы схватили воздух. Прыгнув на платформу она замерла. Ее взгляд выхватил из хаотичной кучи нечто знакомое. Она запустила руку в грязную кучу хлама и выдернула кожаный ремешок с часами, на треснутом циферблате которых виднелось изображение Тельца. Рабочий вздрогнул от неожиданного появления фигуры и отшатнулся назад. – Эй! Ты кто? Это закрытая территория! Проваливай! Девушка словно не слышала его слов. Циферблат тускло поблескивал в скудном свете уличного фонаря, насмехаясь над ней. Она спрыгнула на землю, сжимая в руке доказательство. Пальцы побелели от напряжения. Все ее тело превратилось в натянутую струну, готовую сорваться в любой момент. Каэлин даже на расстоянии видел, как дрожат ее плечи. Рабочий, испуганный ее реакцией, побледнел. Он сразу понял, что имеет дело не с простой зевакой. – Слушай… я ничего не знаю… просто убираю… – он начал медленно пятиться к двери. – Ловчие! Вызовите Ловчих! Протестанты! Девушка медленно поднимает на него взгляд. Рабочий увидел ее глаза: линза на правом глазу окончательно съехала, обнажив безжалостную правду. Один — изумрудно-зеленая линза, другой — темно-карий, настоящий. И в этой темной бездне плескалась такая холодная, безмолвная ярость, что у него перехватило дыхание. Каэлин замер, не сводя взгляда с ее темного цвета глаз. В голове всплыли мысли: "Черт, она из Фармакона. Истинная из города Скорпионов. Как я сразу не понял?" Голос девушки был низким, хриплым, едва слышным, но от него холодок пробегал по коже: – Где хозяин часов? Рабочий, парализованный ужасом, лишь беспомощно шевелил губами, не в силах произнести ни слова. Из-за двери доносились торопливые шаги и взволнованные голоса. Сирена на здании Распределительного Центра взвыла на полную мощность, заливая окрестности мигающим багровым светом. Каэлин, чье сердце колотилось в бешеном ритме, бросился вперед, хватая ее за плечо: – Они идут! – выкрикнул Каэлин, почти срываясь на крик. – Он мертв. Ты ничего не изменишь. Мы должны бежать сейчас же! Он дернул ее с такой силой, что она едва не потеряла равновесие. Шаги за дверью становились все громче и отчетливее. Девушка резко выдохнула, и ее тело, повинуясь чужой воле, развернулось, но ее ярость никуда не исчезла. Она бросила взгляд на распахивающуюся дверь, из которой высыпали ловчие с оружием наготове. Они сбежали вглубь узкого переулка, выводящего к теплотрассе. Каэлин вел через обходные пути обратно к тому месту, где впервые ее увидел. Внезапно из-за угла раздался металлический скрежет, и резкий, бесстрастный, механический голос прорезал тишину: — Стоять. Идентифицируйте себя. В зыбком свете уличного фонаря проступили двое ловчих. Их форма – темно-зеленый камуфляж с багровым символом Быка на плече, которая не могла скрыть массивные бронежилеты и устрашающие шокеры на поясе. Лица за зеркальными визорами шлемов казались безликими, но Каэлин знал – там, в глубине, на него смотрели те самые – правильные изумрудные глаза. Ловчий сделал шаг вперед, рука легла на пояс, где висело оружие: — Цель нахождения в этом секторе? Предъявите документы. Каэлина парализовало, а его сердце рухнуло в пятки. Сзади была повстанка, и он, помогающий ей. «Это конец.» — пронеслось в голове. Но девушка действовала быстрее. Не замирая в оцепенении, она толкнула Каэ в бок, в узкий, трудноразличимый проход между двумя зданиями: — Двигай! — выдохнула она, стиснув зубы. Проход вывел их к ржавой решетке, ведущей в канализацию. — Прекратить движение! Или я применю силу! – рявкнул ловчий. Сзади раздавалось потрескивание электричества, он заряжал оружие. Девушка не тратила драгоценные секунды на раздумья. Она ухватилась за обветшалые прутья и, вложив всю силу ног и спины, вырвала решетку из оков бетона. Металл взвыл, сдаваясь. — Вниз! Быстро! – скомандовала она, практически сталкивая Каэлина в дыру, прыгая следом. Сверху раздался сухой щелчок шокера и ругань ловчего – их жилеты были слишком громоздкими для этой узкой лазейки. Каэлин упал и кубарем покатился по влажному, мерзкому дну, болезненно врезаясь в бетонную стену туннеля. Вокруг сомкнулась непроглядная тьма, насыщенная удушливым запахом сырости, ржавчины и разложения. До слуха донеслись злобные крики ловчих, вызывающих подкрепление. Он лежал, бессильно хватая ртом воздух, измазанный грязью и ошеломленный болью. Рядом с ним приземлилась девушка. Тяжело поднявшись на ноги, она с отвращением отряхнулась и настороженно прислушалась. — Вставай, – прошептала она, голос ровный, без намека на усталость. – Они вызовут группу для прочесывания коллекторов. Каэлин, с трудом поднявшись, оперся о скользкую, отвратительную стену. — Спасибо… – выдохнул он сдавленным голосом. – За то, что не оставила меня там. Это прозвучало скорее как изумленное откровение, нежели как искренняя благодарность. «Она ведь могла просто сбежать, бросив меня на произвол судьбы.» Девушка фыркнула в ответ, извлекая из поясной сумки небольшой фонарик. Луч света рассеял мрак, обнажая круглые, искореженные своды туннеля, зловонную жижу, медленно текущую по бетонному полу. «Там, наверху, был порядок, – пронеслось в голове Каэлина. – Жестокий, несправедливый, но порядок. Знаешь правила – выживаешь. А здесь их нет. И этот запах… Боже, этот запах…» — Эй, – его голос сорвался. Он откашлялся, пытаясь вернуть ему уверенность. Девушка не обернулась, но замедлила шаг. — Как тебя зовут? Раз уж мы, похоже, угодили в преисподнюю, думаю, можно и познакомиться, — Он попытался вложить в слова немного оптимизма. Он и сам не знал, зачем задал этот вопрос. Возможно, чтобы разорвать давящую тишину, которая становилась невыносимой. Возможно, чтобы превратить ее из "опасной незнакомки" во что-то более… осязаемое. Девушка не отвечала так долго, что он уже решил, что вопрос останется без ответа. Наконец, она обернулась. Луч фонаря ослепил его, скользнув по лицу, заставляя Каэлина прищуриться. Несколько долгих секунд она изучала его, прежде чем с неохотой произнести: — Ванда. А тебя, я так понимаю, зовут «Прицеп». — Каэлин, можно просто Каэ, – Расстроенно отозвался он, спотыкаясь о неровности пола, пытаясь не отставать. Она отвернулась и продолжила свой путь: — Шевелись. Нам нужно уйти глубже. — Глубже? Это канализация. Ниже только… Он замолчал, пораженный осознанием: «Катакомбы. Место, из которого нет возврата.» Ванда уже двинулась вниз по течению, луч ее фонаря выхватил из тьмы переплетение ржавых стальных труб с вентилями. — Сюда. Это наш путь. — Она провернула один из вентилей до определенной позиции. Бетонная стена сдвинулась с места на несколько сантиметров, образуя щель. Каэлин испуганно отступил на шаг. — Нет. Я не пойду в катакомбы. Это самоубийство. Ты не знаешь… Ванда обернулась. В свете фонаря ее лицо казалось высеченным из камня. Вторая линза потерялась где-то при спуске в канализацию, обнажив глаза Скорпиона. — Думаешь, у тебя есть выбор? — В голосе Ванды слышалась насмешка.— Они перекроют все выходы и начнут прочесывать туннель за туннелем. Ты – лишний свидетель, очередной труп, просто еще не понял этого. Она сделала паузу, давая ее словам проникнуть глубоко под кожу. — Ты можешь остаться и надеяться на милость ловчих или идешь со мной. Это твой единственный шанс. У тебя минута, пока проход не закрылся. Не дожидаясь ответа, она вошла в проход, за которым была лестница, ведущая в черную пропасть. Каэлин остался один в полумраке смердящего канализационного туннеля. Сверху донесся отдаленный, но неумолимо нарастающий вой сирены. Ловчие приближались. Он устремил взгляд на исчезающую спину Ванды. Затем оглянулся на путь назад, к туннелю, за которым его ждали либо смерть, либо пожизненное клеймо предателя. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пропитанный запахом страха и гнили. И, принимая самое безумное решение в своей жизни, Каэлин шагнул к лестнице и начал спускаться в неизвестность. Лестница уходила вниз, в непроглядную тьму. В тишине скрип ржавых ступеней под ногами Ванды звучал невероятно громко. Каэлин, спускаясь следом, чувствовал, как сырость сменяется другим воздухом – тяжелым, спертым, пропитанным запахом старого камня и чем-то еще, что щекотало ноздри и вызывало тошноту. Он спустился с последней ступени, и его кроссовки провалились в толстый слой чего-то мягкого, похожего на ил. Луч фонаря Ванды вырвал из мрака свод низкого туннеля, сложенного из грубых, неотесанных камней. Стены были густо покрыты мерцающим бледным светом мха. Где-то вдали мерно капала вода. Они – в катакомбах. Ванда замерла, прислушиваясь. Ее рука потянулась к рукояти стилета. – Что это за запах? – прозвучал приглушенный голос Каэ, сорвавшийся почти до шепота. Ванда не ответила сразу. Луч фонаря скользнул по сырым стенам, выискивая хоть какие-то ориентиры. Напряжение исказило ее лицо. – Запах системы, Фолс, – наконец произнесла она. – Запах того, что ваше правительство отчаянно пытается скрыть. "Ваше правительство…" – эхом отозвалось в голове Каэ. – "Как-будто я имею к этому отношение. Разве у меня был выбор." Ванда шагнула вперед, и ее нога провалилась во что-то мягкое. Тихий, чавкающий звук эхом разнесся по туннелю. Она резко отдернула ногу, и луч фонаря упал вниз. На полу лежало… нечто. Бесформенная, пульсирующая масса бледной, студенистой плоти, пронизанная сетью темных жил. От нее исходил приторно-гнилостный запах. Из этой мерзкой субстанции торчали обломки костей, а на ее поверхности судорожно вздрагивали несколько слепых, отдаленно напоминающих человеческие, глаза. Каэлин замер и почувствовал, как волосы на затылке поднимаются, а его желудок болезненно сжался. Он никогда не видел ничего подобного. Это превосходило любой, самый изощренный кошмар. – Что… это? – прохрипел он сдавленно. Ванда смотрела на эту массу с холодным, клиническим отвращением, без малейшего намека на ужас. – Один из тех, кого не приняла Система, – сухо констатировала она. – Или кого она выплюнула, выжав до последней капли. Здесь их много. По возможности их лучше не трогать и не наступать. Некоторые… реагируют на движение. Она говорила это так, словно объясняла какое-то погодное явление. Для нее это было частью здешнего пейзажа, ужасная, но, увы, привычная деталь. "Выплюнула, выжав до последней капли… Эксперименты. Лаборатория Змееносца. Эдмунд… мог ли он… превратиться в это? " – Эта мысль была страшнее любого чудовища. В голове воцарился хаос. Аккуратный, предсказуемый мир Тельцов, где каждый знал свое место, рушился, обнажая гниющую, пульсирующую плоть кошмара, на котором этот мир был воздвигнут. Внезапно из бокового туннеля донесся быстрый и множественный шорох, словно что-то большое и мягкое скользило по камням. Ванда мгновенно погасила фонарь. – Не двигайся, – прошептала она едва слышно у его уха. – Не дыши. Тьма стала абсолютной. Давящей. Каэ слышал лишь пульсирующий стук крови в ушах и этот ужасный, приближающийся шорох. Мурашки стадом побежали по спине. Он судорожно зажмурился, пытаясь не издать ни звука. Шорох становился все громче. Теперь к нему примешивалось тихое, прерывистое хрипение, похожее на дыхание человека с раздавленной глоткой. Потянуло гнилью и резким запахом химикатов. Что-то липкое и холодное коснулось его руки. Каэ едва сдержал крик и порыв отпрянуть. Шорох медленно удалялся, растворяясь в лабиринте туннелей. Прошла долгая минута в полной тишине. Ванда снова включила фонарь. Ее лицо было бледным, но решительным, она поняла немой вопрос Каэлина: – Правительство взращивает этих чудовищ под нашими ногами. Мы не можем просто оставить все как есть. – Она смотрела на него, и в ее темно-карих глазах он увидел не просто ярость повстанца. Он увидел знание. Знание всей глубины ужаса. И готовность сражаться с ним. – Пойдем. И в этот момент Каэлин осознал: «Ты либо часть системы, порождающей этих тварей, либо ты против нее».

***

Они шли уже больше часа. Лабиринт катакомб казался бесконечным. Туннели разветвлялись, сходились, уходили вверх и вниз по крутым, скользким каменным уступам. Ванда уверенно двигалась вперед. Каэлин, стараясь не отставать, почти автоматически делал то, что всегда делал в незнакомых местах – отмечал путь. Сломанным куском кирпича оставлял на стене едва заметную стрелку. Это был его способ сохранить хоть каплю контроля над этим местом. Ванда обернулась, чтобы проверить, не отстал ли он. Луч ее фонаря скользнул по стене и остановился на свежей, тонкой царапине, которую он только что оставил. Она замерла. Весь ее облик, до этого сосредоточенный на пути, преобразился в мгновение ока: – Что ты делаешь? – голос Ванды был тихим, бесцветным, и оттого еще более пугающим. Каэ вздрогнул, отрывая камень от стены. – Ничего… Просто… чтобы не заблудиться. – Каэлин виновато спрятал руку за спину. Он и сам понимал, как слабо и глупо это выглядело. Ванда медленно приблизилась к нему. Не спеша, она извлекла стилет. Лезвие поймало отблеск от фонаря, который она теперь направляла ему в лицо, заставляя его щуриться. – Ты отмечаешь путь, чтобы привести сюда Ловчих? – Нет! Я… я просто… – Каэ отступил, но уперся спиной в холодную, влажную стену. Пути к отступлению не было. – Замолчи, – тон Ванды оставался ровным, но в нем отчетливо звучала угроза.– Ты рисуешь карту, которой не должно существовать. Ту, которая ведет к нам. Она сделала еще шаг. Острие стилета теперь было направлено на его горло. – Я дала тебе шанс, а могла оставить тебя там, наверху. Ты мог быть уже мертв или в руках у своих палачей. А ты планируешь уничтожить нас. – Я ничего не планирую! Я просто хочу знать, куда я иду! Я не хочу умереть здесь, как… как оно! – он с отвращением ткнул пальцем в направлении очередной бурой, засохшей массы, прилепившейся к стене туннеля. – Ты умрешь здесь как лишний свидетель, – ее глаза горели в свете фонаря, в них не было ни тени сомнения. Лишь холодная, бескомпромиссная решимость. – Я не могу рисковать. Ни собой. Ни своими товарищами из-за твоих глупых стрелок на стенах. Она грубо толкнула его,прижимая к стене: – Слушай меня очень внимательно, Телец. Ты еще не понял, куда попал? Пути назад нет. Ты либо идешь со мной, либо твой труп станет еще одним удобрением для этих тварей. – Она одним ударом вбила острие стилета в стену у его щеки. Холодное лезвие царапает кожу, оставляя кровавую отметину. – Третьего не будет. Если ты повернешь назад или хотя бы посмотришь в обратную сторону – я убью тебя. Без разговоров. Без предупреждений. Ты — либо мой союзник, либо угроза. А с угрозами у нас разговор короткий. Понял? Она не повысила голос, он остался таким же тихим, с полной уверенностью в своих решениях. И он понял: это не игра и не блеф. Каэлин на секунду, длящуюся слишком долго, утонул в ее бездонных карих глазах, смотря, как блики от фонаря отражаются в них. Каэлин медленно кивнул. Ванда задерживает взгляд на долю секунды, выискивая искренность, и отступает. Стилет исчезает. — Сотри. Сотри все, что ты нарисовал. И никогда больше — ни единой пометки. Приклей свой взгляд к земле и моей спине. Забудь об этом пути, для тебя его больше не существует. — Она отворачивается и уходит вперед, не удостоверившись, идет ли он следом. Она знает: приказ будет исполнен. Дрожащие руки Каэлина всеми способами пытаются скрыть то, что натворили. Пыль и грязь впиваются в кожу, и он чувствует, как последние осколки его старой жизни, где была возможность хотя бы рисовать в своем углу, окончательно разбились. Выбор сделан. Они углублялись все дальше в мертвую тишину, нарушаемую лишь эхом шагов и неумолимым стуком падающих капель. Мысли метались в лихорадочном поиске хоть какой-то опоры в этом хаосе, ведь в памяти всплывали отрывки из дневника Эдмунда. Они уже не казались ему бредовым сборником уборщика. Эдмунд всегда искал крупицы правды даже в абсурде. "Силы не случайны," — шепчет воспоминание. — "Они резонируют друг с другом. Овен и Весы — Огонь и Воздух. Скорпион и Телец — Вода и Земля. Вместе они сильнее. Система разделяет нас не просто так, а чтобы мы не усиливали друг друга". Он решается нарушить молчание. Его голос был хриплым и неуверенным. — Ты… ты сказала, что вы боретесь с чудовищем. С системой. Вы знаете, зачем им это? Эти лаборатории… эти… — он запинается, ища нужное слово, — эксперименты. Ванда, не оборачиваясь: — Мы знаем, что они проводят опыты над людьми. Над теми, кого считают "достаточно сильными". Мы видим только то, что остается от людей… вот это. — Она делает резкий жест рукой, указывая на окружающий их кошмар. — А зачем? Просто… чтобы мучить людей? Чтобы создавать этих тварей? У Правительства должна быть более веская причина. Ванда на мгновение замедляется. — Власть, к ней все сводится. Они хотят контролировать все. Каждого человека. А тех, кого нельзя контролировать — перерабатывают или уничтожают. — Но как? — Каэлин настаивает, рискуя вызвать ее гнев. — Контроль — это одно. А это… — Он снова указывает на следы мутаций. — Это что-то другое. Не контроль. Это… создание чего-то нового. Ужасного. Мой друг… он считал, что силы могут быть связаны. Что знаки дополняют друг друга. Что нас разделяют, чтобы мы не стали сильнее. Ванда останавливается и оборачивается. В ее глазах мелькает не гнев, а что-то похожее на интерес, смешанный с подозрением. — Твой друг проницательный. — Она смотрит на него оценивающе. — Да, мы замечали подобное. Ставили в пару Рака и Тельца. Щит усиливался, становился шире, а Рак показывал повышение показателей в исцелении и поддержке. Но эффект короткий, а цена в лучшем случае мигрень на несколько недель. Она говорит это, как о тактическом наблюдении, а не о глубокой истине. Для нее это — еще один инструмент в борьбе, странность, которую можно использовать в крайнем случае. — А если… если они пытаются это… объединить? Собрать все силы воедино? Не просто усилить, а создать что-то целое? — Его собственный голос пугает его. Обрывки из дневника Эдмунда, записи о "синтезе", о "совершенном существе", которые он считал сказками… теперь обретали зловещий, буквальный смысл. — Собрать все силы… в одном сосуде? — Она произносит это медленно, словно пробуя мысль на вкус. — Это… безумие. Даже для них. — Ее голос звучал тише. — С чего ты это взял? Каэлин, подбирая слова: — Мой друг… кое-что записывал. Я думал, что это просто теории. Ванда разворачивается, продолжая идти вперед, бросив в ответ: — Если это правда… то мы боремся не просто с обезумевшими учеными, которые хотят создать Бога. Или Дьявола.