Guilty As Sin

«Уильям, Мне не следует писать тебе это письмо. Я пытался сдержаться. Я убеждал себя, что ты — манипулятор, скрывающийся за мускулами и обаянием. Я твердил себе, что ты используешь меня, соблазняешь мужчину у которого в руках твоя дальнейшая судьба, и превращаешь вину в нечто похожее на наслаждение. Я обвинитель по твоему делу. Ты должен ненавидеть меня. А я должен ненавидеть тебя. И всё же. Вот я, дрожу с ручкой в руке. Я помню как ты смотрел на меня. Будто я был сделан из стекла и ты осмелился прикоснуться ко мне. Будто ты точно знал, насколько я прогнусь, прежде чем сломаюсь. И я все равно позволил тебе сломить меня. Я до сих пор не знаю, как назвать то, что было между нами. Это не было нежно и ласково. Это был огонь под моей кожей, это было удушье, это был я, теряющий последние крупицы своей прежней личности. Но это было по-настоящему. И в те украденные у жизни минуты, что я провёл с тобой, я ощущал себя более живым, чем за всю мою угасающую жизнь до тебя. Ты не имеешь права лезть мне в душу. Ты не имеешь права преследовать меня. Но ты это делаешь. Я просыпаюсь в поту. Твоё имя у меня на языке. Твоё дыхание в моих ушах. Твои пальцы всё ещё впиваются в мою кожу, как рана, которая не проходит. Я закрываю глаза — и вот я снова в той комнате, всё ещё прижат к столу, разваливаюсь на части, а ты наблюдаешь за тем, как я разрушаюсь, словно только этого и ждал. Когда завтра утром мы встретимся в зале суде, для меня ты будешь всего лишь человеком, которого я отправил за решётку. Преступник. И я останусь тем, кем был всегда. Холодным, невозмутимым, рассудительным. А ночью я буду тосковать по тебе. Я буду желать прикосновения твоих рук, твоих губ, твоего дыхания, всей тяжести твоего тела. Я хочу тебя внутри себя. Медленно, глубоко, безжалостно. Я буду желать тебя, как тайну, о которой слишком опасно говорить. И умолять тебя каждой клеткой своего существа, которым следовало бы молчать. Я ненавижу себя за то, как сильно этого хочу. Я ненавижу тебя за то, что ты пробудил это желание во мне. Но ещё больше я ненавижу себя за то, как сильно я хочу повторить это. Скажи что-нибудь, что придаст этому смысл. Солги мне, если нужно. Но не так, как ты это обычно делаешь — с усмешкой на губах и голосом, словно самый сладкий мёд. Соври мне так, чтобы это было похоже на правду. Заставь меня поверить, что и тебе это нужно. Потому что если это так, Если тебе это нужно хотя бы наполовину так же сильно, как мне, Тогда я перестану притворяться. Твой в тишине, Э» Эст сложил письмо пополам. Потом еще раз. Бумага с тихим, окончательным звуком смялась под его пальцами, но он не запечатал конверт. Пока нет. Он просто держал его, поглаживая большим пальцем край, и не сводил глаз с имени, нацарапанного на лицевой стороне. «Уильям Джакрапатр.» Его собственный почерк казался чужим. Как будто он принадлежал кому-то другому. Той версии его самого, которая не прикоснулась к этому огню, не поддалась его жару и не позволила ему сжечь себя. Он собирался просто подбросить его, вот и все. Он не собирался встречаться с Уильямом. Не сегодня вечером. Эст сунул письмо во внутренний карман пиджака, и оно вдруг стало казаться ему тяжелее, чем было на самом деле. Он взял ключи со стола и вышел, пока сомнения не завладели им. В офисе теперь было безлюдно, не просто никого, а полное опустошение. Такая тишина не просто висит в воздухе, а окутывает, как дым после пожара. Эст не стал задерживаться. Он шёл по коридору с привычной для него деловитой неторопливостью, однако сегодня каждое движение давалось с трудом. Добравшись до лифта, он ощутил, как громко гудят даже потолочные светильники. Двери за его спиной закрылись с тихим автоматическим лязгом, как будто само здание вздохнуло от усталости. Он остался один, только он и его искажённое отражение в матовых стальных стенах. Слегка растрёпанные волосы, бледная кожа в свете ламп, а в глазах читалась усталость, которую он не мог сморгнуть. Образ, в котором он с трудом узнавал себя. Или, напротив, начинал узнавать всё отчётливей. Ему открылась подземная парковка, окрашенная в серый и янтарный цвета. Половина была освещена, половина находилась в тени. Одна из потолочных ламп периодически жужжала и мерцала, как угасающая мысль. Ее гул отдавался эхом, неровный и приглушённый. Его машина стояла в дальнем углу, единственное живое существо в море пустоты. Тень легла на капот, окрасив его в нежно-золотистый и мрачно-чёрный цвета, и в тусклом свете он блестел, словно скрытая суть. Эст на мгновение застыл. Затем пошел дальше. Не быстро. Не медленно. Просто... твердо. Так, будто он не хотел слишком сильно задумываться о том, куда он направляется и кого бы он хотел увидеть. С ключами в руке он остановился у водительской двери. Один вдох. Затем другой. Не встречайся с ним. Просто отнеси это и уходи. Здания проносились мимо, как призраки. Неоновые вывески пульсировали и мерцали в окнах, которые расплывались перед его глазами. Улицы почти опустели, лишь несколько машин стояли на светофорах, и их двигатели гудели, как отдаленный гром. Эст не включил радио. Не проверял время. Тишина обволакивала машину, как вторая кожа. Та тишина, что знает то, чего не знаешь ты. Она сворачивается под рёбрами и остается, дыша в унисон. Его рука потянулась ко внутреннему карману пиджака и легла на письмо. Он чувствовал его сквозь ткань, ощущал его давление. Он снова повторил себе: Ты с ним не увидишься. Ты поступаешь правильно. Ты держишь дистанцию. Но его пульс говорил об обратном. И когда он подъехал к перекрёстку у канала, где светофор горел красным, когда вид за окном изменился и показались огни следственного изолятора, похожие на забытый аванпостоп на краю света, его телефон завибрировал на пассажирском сиденье. «Мама».Эст взглянул на него. Какое-то время он просто смотрел на экран, с пальцем замершем над кнопкой. Затем он выдохнул, протянулся и нажал «Ответить». — Привет, — сказал он. Короткая пауза. Затем её голос, тёплый, измученный от многолетнего беспокойства за него. — Ты звучишь устало, Эст. Он повернул и городские огни заскользили по лобовому стеклу. — Я в порядке. Долгий день. — В последнее время у тебя их много. — Её тон оставался непринуждённым, но он чувствовал, что за ним стоит осторожная забота, которая сквозила в каждом слоге. — Ты хотя бы нормально питаешься? Спишь? — Справляюсь. — Это не ответ, — сказала она с насмешливой ноткой в голосе. — Да ладно. Будь со мной честен. Эст крепче сжал руль. Снаружи снова надвигался дождь, туман окутывал обочины и собирался на стекле, словно мысль, от которой невозможно избавиться. — Я устал, — признался он тихим голосом. — Судебные слушания даются тяжело. Это дело оно... другое. Пауза. — Это опасно? — Нет, — сказал он. — Просто... сложное. Запутанное. Он представил как она сидит свернувшись калачиком в гостиной, за её спиной тихо жужжит вентилятор, на коленях забытое вязание, а брови нахмурены в той спокойной, материнской манере, которая появлялась у неё, когда она пыталась не волноваться, но у неё не получалось. — Знаешь, — мягко сказала она, — Ты всегда всё делаешь в одиночку. Ты никого к себе не подпускаешь. По-настоящему. Губы Эст изогнулись в слабой и усталой улыбке. — Тебя же я подпускаю. — Я твоя мать. Это не считается. — Она сделала паузу, и её голос стал мягче. — А как насчёт кого-то еще? Вопрос задел сильнее, чем следовало. У него сдавило грудь. Он поёрзал на сиденьи. Он не хотел этого видеть, но образы пронзили его, как вспышка молнии. Руки и губы Уильяма, удушливая боль воспоминаний, обитавшая в его тело. Он с трудом прогнал эти мысли. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Я имею в виду, — сказала она, тщательно подбирая каждое слово, — Ты с кем-то встречаешься? Прошло много времени, Эст. Ты заслуживаешь... кого-то. Кого-то, кто видит тебя, кто не ждёт, что ты будешь нести всё на своих плечах в одиночку. Он сглотнул. В горле пересохло. — У меня нет на это времени. — Ты всегда так говоришь, — ответила она. — Но люди находят время для того, что действительно важно. Он не ответил. Она помедлила, а затем сказала с наигранной лёгкостью: — Кстати, сын моей подруги, тот, что работает в банке, спрашивал о тебе. Эст издал тихий, но искренний стон. — Мам… — Он милый, — настаивала она. — И вежливый. Много работает. Я думаю, он бы... — Я никого не ищу, — перебил Эст тверже, чем хотел. — Правда. Мне это сейчас не нужно. Остальное он не сказал. Не сейчас, когда единственное, чего я хочу, — это тот, кто мне не принадлежит. Не тогда, когда желание воспринимается как угроза. Не тогда, когда единственное, что кажется безопасным— рискованно. На другом конце провода повисла тишина. Затем снова раздался её тихий голос: — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Эст. Он уставился на лобовое стекло. Впереди возвышался центр содержания под стражей мрачный и серый, резко выделяющийся на фоне неба, как синяк проступающий сквозь темноту. — Я знаю, — мягко сказал он. — Но мне нужно идти. Работа. — Хорошо. Береги себя, Эст. — Хорошо. — Люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Звонок закончился. Осталась только тишина. Парковка у следственного изолятора была почти пуста, лишь несколько машин стояли в тени. Желтые уличные лампы над головой слабо мерцали, отбрасывая тусклые блики на потрескавшийся асфальт. В воздухе витал призрак дождя, который так и и не пролился. Эст припарковался в дальнем углу, подальше от камер и любопытных глаз. Двигатель тихо заглох. Несколько секунд он сидел неподвижно, положив руки на руль и с комом в горле. Затем он открыл дверь. Ночь встретила его холодом и тишиной. Его ботинки гулко застучали по асфальту, когда он вышел на улицу. Этот звук казался слишком громким в наступившей тишине. Он полез в карман пальто и достал письмо, аккуратно сложенное, но всё ещё излучающее нечто, от чего у него задрожали пальцы. Имя Уильяма было написано его собственной рукой и это был почерк какого-то другого человека, почти незнакомца. Не прокурора. Не профессионала. Просто человека, который скучал по другому человеку гораздо сильнее, чем следовало бы. Эст закрыл глаза, чтобы перевести дух. Его сердце тяжело забилось под рёбрами, словно в знак протеста. Оно хотело большего. Хотело зайти дальше. Хотело пройти прямо через дверь и по коридорам, пока не найдёт лицо Уильяма. Пока сново не найдет тепло. Нет. Не сегодня. Ему нужна была ясность. Расстояние. Контроль. Мне нужно выиграть дело. Он достал телефон и быстро набрал сообщение: «На месте. Нужно передать кое-что.» Прошло несколько секунд. Затем на экране появился ответ: «Подойди к заднему входу. То же место.» Эст убрал телефон в карман и зашагал дальше. Его ботинки тихо похрустывали по дорожке из гравия, ведущей за здание. Свет от основных фонарей сюда не доходил. В углах сгущались тени, а равнодушные стены возвышались над головой, как спящие гиганты. Он двигался среди них так, словно был своим. Охранник уже ждал, наполовину освещённый светом от тлеющей сигареты и экраном его телефона. Не говоря ни слова, Эст протянул ему конверт. Процедура была известна, молчаливая и быстрая. Затем из рук в руки перешли сложенные купюры, которые были незаметно спрятаны под бумагой. Тем не менее охранник задержался. — Что-то еще? — спросил он тихим голосом, бросив взгляд в сторону входа. Эст на секунду замешкался. Его челюсть напряглась. Он сглотнул. Да, — кричало его тело. Всего один взгляд. Одно мгновение. Один вдох рядом с ним. Но его губы произнесли: — Нет. Это всё. Охранник слегка кивнул. Строго. — Ладно. Эст отвернулся, прежде чем успел передумать. Он пошёл обратно тем же путём, которым пришёл. Сжатые челюсти, резкие шаги, а ветер запускал ледяные пальцы сквозь ткань пиджака. С каждым шагом, удаляющим его от тюрьмы, ему казалось, что он сдирает с себя кожу. Он не оглянулся. Не осмелился. Письма больше не было. Но Уильям? Уильям всё ещё был здесь, клубился дымом в его глазах, пульсировал в такт его сердцу. И неважно, как далеко он уйдёт, убежать не получится. ________________________________ Тюремная камера была тускло освещена единственной мерцающей лампочкой в углу, отбрасывавшей на бетонные стены длинные извилистые тени. Она издавала слабый звук, который начинал раздражать, если слушать его слишком долго. Койка под Уильямом тихо скрипнула, когда он пошевелился. Одна его рука закрывала глаза, а другая свободно лежала на животе. Он не спал. Даже не пытался. Его разум был слишком занят. Им. Эст. Одно только это имя, заставляло его тело вспомнить. Звук, который он издавал. Как ощущалось тело в его руках. То, как Эст смотрел на него. Покрасневший, измученный, со стеклянными глазами, слишком хрупкими для этой грубости. То, как он стонал его имя, словно оно что-то значило, словно ему было больно его произносить, но он не мог остановиться. Как молитва, высказанная сквозь стиснутые зубы. Уильям тяжело вздохнул и прижал ладонь к губам, чтобы удержать воспоминание внутри. Эхо голоса Эста, то, как он двигался под ним, вокруг него, вместе с ним. Казалось, их тела понимали друг друга без слов. И, чёрт возьми, то как сломался Эст: силы покинули его, спина выгнулась, а рот наполнился ругательствами. Он закрыл глаза, и память прокрутила все сначала, кадр за кадром. Фильм, который он не мог выключить. По решётке постучали. Уильям резко открыл глаза. Там стоял охранник со скучающим, но любопытным выражением лица и маленьким белым конвертом в руке. — Почта, — сказал охранник. Уильям медленно сел, и его охватило настороженность. — Так поздно? Охранник пожал плечами. — Кое-то решил, что это важно. Он просунул его в щель между прутьями. Уильям потянулся за ним, и его пальцы сжались, как только он увидел надпись на конверте. «Эст Супха Сангаворавонг.» У него перехватило дыхание. Это имя, даже написанное чернилами, ощущалось как прикосновение. Как секрет. Он не стал ждать. Дрожащими пальцами он вскрыл конверт, стараясь не повредить углы, и развернул письмо, как что-то священное. Его взгляд упал на первую строчку. Затем вторую. А потом все остальные. Каждый завиток почерка Эста, каждое предложение, в котором было что-то не высказанное. Строки были сухими, ни намека на нежность. Но Уильям читал между строк, то что скрывалось за скупыми фразами. Он уловил нерешительность. Голод, скрывающийся за фактами. И в каждом слове он чувствовал Эста. Всё ещё борется. Всё ещё притворяется. Все еще принадлежит ему. Уильям провёл большим пальцем по нижнему краю страницы. Его улыбка не была мягкой. Она была резкой. Понимающей. «Когда завтра утром мы встретимся в зале суде, для меня ты будешь всего лишь человеком, которого я отправил за решётку. Преступник. И я останусь тем, кем был всегда. Холодным, невозмутимым, рассудительным. А ночью я буду тосковать по тебе. Я буду жаждать прикосновения твоих рук, твоих губ, твоего дыхания, всей тяжести твоего тела. Я хочу тебя внутри себя. Медленно, глубоко, безжалостно. Я буду желать тебя, как тайну, о которой слишком опасно говорить. И умолять тебя каждой клеткой своего существа, которым не следовало бы молчать.» Он прочитал это один раз. Потом еще раз. И еще раз. С каждым разом слова проникали глубже, разгорались медленнее. Как пламя, ползущее по кромке чего-то легковоспламеняющегося и долго отвергаемого. Это были не просто строки на бумаге; это была кожа под его руками. Зубы впивающиеся в его горло. Этот чертов голос, резкий, как в зале суда, весь такой твердый и четкий, сломленный ровно настолько, чтобы признаться в чем-то столь откровенном. Из Уильяма вырвался дрожащий и сдавленный вздох. Он провёл большим пальцем по имени Эста в верхней части страницы, словно это могло приблизить его к нему. Словно, если он будет достаточно долго прикасаться к имени, он может материализоваться прямо здесь, в камере, с обнажённым торсом и прерывистым дыханием, с тем же отчаянным, обречённым и жаждущим взглядом, что и прошлой ночью. Он сглотнул. Затем прислонился спиной к холодной бетонной стене, держа в руках письмо и не сводя глаз с тускло мерцающей лампочки под потолком. — Я в вашей голове, прокурор, — прошептал он бумаге голосом, мрачным от желания и триумфа. — И ты ненавидишь то, как сильно хочешь, чтобы я был там. Он закрыл глаза. Письмо по-прежнему было прижато к его груди, пальцы крепко сжимали его края, словно оно могло исчезнуть, если он его отпустит. Он понимал, что не одинок в этом. Не совсем. Не сейчас.