Спасение в хаосе

Неделя. Семь дней, прожитых на осадном положении, где противниками были весь мой неблагополучный район Зорнак и собственное прошлое, а союзником — одно сплошное безумие. Но безумие, как выяснилось, могло быть методичным. Моя комната преобразилась. Дыра в стене была заварена листом ржавого металла, на котором Джинкс вывела баллончиком: «Привет, будущее!». Повсюду валялись чертежи, исписанные моими ровными линиями расчетов и ее взрывными каракулями, изображавшими, как по ее задумке, должен выглядеть «супер-пупер пропуск в советники». Мы строили план. Возвращение, месть. — Смотри, — я указывал на схему старого вентиляционного хода под Академией. — Здесь система фильтрации. Если модифицировать датчики, можно пройти незамеченным. Потребуется импульсный генератор, но малой мощности, чтобы не сжечь всю сеть. Джинкс, сидя на корточках на столе и жуя какой-то липкий леденец, смотрела на схему с редким для нее сосредоточенным выражением. — Скучно! — объявила она, но тут же ее глаза блеснули. — Но если подключить сюда мои игрушки… они не отключат датчики, они  заставят их играть мой гимн! Пока они будут в ступоре, мы проскочим! Это был ее способ мышления. Не обойти препятствие, а взорвать его с помощью абсурда. И, черт возьми, иногда ее безумные идеи оказывались гениальными в своем роде. За эту неделю я увидел другую Джинкс. Ту, чья шизофрения, казалось, отступала, натыкаясь на стену моей рассудочности. Ее речь становилась менее сбивчивой, смех — не таким пронзительным и нервным. Иногда, засыпая на своем матрасе, пока она караулила у окна, я слышал, как она просто тихо напевает. Без взрывов, без истерик. Просто напевает. И это странное, хрупкое спокойствие, что установилось между нами, начало мне нравиться. Не просто как спасение, а как… общение. Мы нашли какой-то свой, кривой баланс. Именно это чувство, эта надежда на что-то большее, чем жизнь в бегах, и заставило меня произнести роковые слова. Мы как раз обсуждали, как использовать мои старые связи в Пилтовере. — Знаешь, — начал я осторожно, глядя на ее профиль, освещенный голубоватым светом города. — Мы могли бы не просто пробиваться обратно с боем. Мы могли бы вернуться с триумфом. Она перестала чертить на стене и повернулась ко мне, ее брови поползли вверх. — Триумф? Звучит как сорт мороженого. Продолжай. — Ты сильная, Джинкс. Твои… способности, твое нестандартное мышление. А мои знания. Вместе мы — идеальная команда. Не здесь, в грязи. — Я сделал паузу, собираясь с духом. — А в Пилтовере. Мы могли бы вернуться туда. Оба. И быть полезными. Начать все с чистого листа. Я ожидал всплеска энтузиазма, новой безумной идеи. Но не того, что последовало.   Воздух в комнате словно вымер. Вся та хрупкая ясность, что была в ее глазах последние дни, испарилась, заместившись первобытной, животной тьмой. Ее лицо исказила гримаса такой чистой, неподдельной ярости, что я инстинктивно отпрянул. — ВЕРНУТЬСЯ? — ее голос не был криком. Он был низким, скрежещущим шепотом, от которого кровь стыла в жилах. — В Пилтовер? Она спрыгнула со стола, ее движения стали плавными, как у хищника. — Ты… ты вообще понимаешь, что говоришь, ученый? — каждый ее шаг в мою сторону был тихим, но угрожающим. — Ты предлагаешь мне вернуться ТУДА? Я попытался что-то сказать, поднять руки в защитном жесте, но было поздно. Шлеп! Ее кулак, вся в силе и ярости, со всей дури прилетел мне по щеке. Удар был оглушительным. Не такой сильный, как у тех головорезов, но в тысячу раз более болезненный. Потому что он был от нее. — Я не могу вернуться туда! — закричала она, и в ее голосе снова зазвенели все те демоны, что, казалось, уснули. Ее глаза были полны слезами ярости и боли. — ПОНИМАЕШЬ? НЕ МОГУ! Потому что там… там ОНА! Она отшатнулась от меня, как от прокаженного, обхватив себя за плечи. — Моя сестра… — это слово она выдохнула с такой ненавистью и тоской, что мне стало физически плохо. — Она там. Своя. Счастливая. А я… — она дико засмеялась, тыча пальцем себе в грудь. — Я это!  Я не могу… я ушла не для того, чтобы вернуться. Пусть лучше думает, что я сдохла.. чем это.  Она стояла, тяжело дыша, ее плечи тряслись. Комната снова стала клеткой, но на этот раз клеткой с раненым, опасным зверем. И я, своим глупым, наивным предложением, сам захлопнул дверь. Я сидел на полу, прижимая ладонь к горящей щеке, глядя на нее. И впервые за всю эту неделю я увидел не Джинкс, орудие хаоса. Я увидел Эксцентрику. Просто девочку, которую когда-то бросили. И чьи раны были настолько глубоки, что никакой Пилтовер, никакой «чистый лист» их не исцелит. Мой план рухнул. Но я наконец-то начал понимать, с кем имею дело. И что ее война была не с Пилтовером. Она была с призраком в синих волосах, который жил в ее голове. И это было сражение, которое нельзя было выиграть ни чертежами, ни взрывчаткой. Я ожидал взрыва. Гранат, криков, безумного смеха. Но последовала лишь гробовая тишина, разрываемая только гулом за стеной. Она первая нарушила молчание. Ее голос был хриплым, без единой нотки прежней игривости. — Уходи. — Джинкс... — я попытался встать. — Я сказала, УХОДИ! — она резко обернулась, и в ее глазах бушевала буря из боли и гнева. Но не на меня. На себя. На весь мир. — Или я превращу эту комнату в кратер! Я видел, что это не шутка. Ее пальцы судорожно сжимались и разжимались, будто ища недостающую гранату. Я медленно поднялся и, не спуская с нее глаз, вышел в тускло освещенный коридор. Позади раздался оглушительный грохот — она швырнула в стену чем-то тяжелым. Я провел остаток ночи, прислонившись к стене в соседнем заброшенном помещении, слушая приглушенные звуки разрушения из-за двери. Это не был ее обычный веселый хаос. Это была агония. На рассвете все стихло. Я подождал еще час, прежде чем осторожно постучал в наш — в ее — заваренный лист металла. — Джинкс? Ответа не было. Я толкнул дверь. Она не была заперта. Комната была перевернута с ног на голову. Чертежи были изорваны в клочья. Стены испещрены яростными каракулями. Она сидела на матрасе, поджав колени к подбородку, и смотрела в пустоту. Она казалась уставшей до полного изнеможения. Я молча начал собирать обломки. Не для того, чтобы навести порядок. Просто чтобы что-то делать. Чтобы быть рядом. — Она оставила меня, — тихо сказала она, не глядя на меня. — В тот день. Она сделала выбор. И этим выбором была не я. Я перестал убирать и просто сел на пол, в паре метров от нее, прислонившись спиной к стене. — Я знаю, — так же тихо ответил я. — Меня тоже оставили. Не так. Но оставили.  Она медленно повернула голову. Ее глаза были красными, но сухими. — Ты не понимаешь. — Нет, — согласился я. — Не до конца. Но я понимаю боль. И я не уйду. Она смотрела на меня долго-долго, словно пытаясь разглядеть обман. Потом ее взгляд упал на мою щеку, где красовался свежий синяк от ее удара. — Болит? — Да. Она вздохнула, откинула голову назад и закрыла глаза. — Хорошо. С этого момента что-то сдвинулось. Мы больше не строили грандиозных планов возвращения. Мы просто выживали. Вместе. И в этом совместном выживании начала прорастать та самая хрупкая, опасная поросль. Это началось с мелочей. Она могла сидеть рядом, прижавшись спиной к моей спине, пока я что-то чинил, и ее присутствие было не взрывоопасным, а просто... теплым. Ее случайные прикосновения, когда она протягивала мне инструмент или кусок еды, стали дольше, осознаннее. Иногда, просыпаясь ночью от кошмаров, я видел, как она не спит и смотрит на меня из своего угла, и ее взгляд был не безумным, а... охраняющим. А однажды вечером, когда я пытался разжечь на импровизированной печке консервы, она подошла сзади и обняла меня. Нежно. Просто положила голову мне на спину и обвила руками. Я замер. — Ты теплый, — прошептала она. — И не разваливаешься. Я осторожно положил свою руку поверх ее руки. Она не отдернула ее. Мы стояли так, пока консервы не начали подгорать. Романтика в аду Зорнака — это не прогулки под луной и не признания в любви. Это деликатное разминирование бомбы чужой души. Как-то раз я проснулся от того, что она тихо плакала и металась во сне, бормоча обрывки фраз: “Не бросай меня.. Вай.. Вернись.. я не хотела”. Не раздумывая, я подвинулся к ней и осторожно притянул ее к себе. Обнял и начал тихо говорить, как раньше, в лаборатории, будильник от калибровки спектометра – ровно и монотонно. Она напряглась на секунду, потом ее тело обмякло, и она уткнулась лицом в мою шею, все еще плача. Я просто держал ее, гладя по спутанным синим волосам, пока ее дыхание не выровнялось, а слезы не высохли. Утром она ничего не сказала. Но с того дня она стала спать рядом. Сначала просто ближе, потом — положив голову мне на плечо. Однажды ночью, в полной темноте, ее голос прозвучал тихо и четко: — Ты не боишься меня. Это был не вопрос. — Нет, — ответил я честно. — Я боюсь за тебя. Она перевернулась, чтобы лежать лицом ко мне. Ее глаза светились в темноте, как у кошки. — Хорошо, — сказала она. И потом, после паузы: — Я тоже. Боюсь за тебя. Ее губы нашли мою щеку в темноте. Это был не нежный поцелуй. Это было что-то жаждущее, отчаянное, полное всей той боли и ярости, что копились в ней годами. В нем была соль ее слез и привкус пороха. Это был поцелуй-взрыв, но направленный внутрь, а не наружу. Когда мы наконец разъединились, я прошептал ей в губы: — Мы оба сломанные. Но, может, наши осколки подходят друг другу. Она  не стала ничего отвечать. Я просто поцеловал ее в лоб, уже мягче, чувствуя, как ее пальцы впиваются в мою спину, цепко, как будто она боялась, что я растворюсь. И в этой комнате, пропахшей дымом, ржавчиной и болью, среди разбросанных обломков нашего прошлого, мы начали собирать что-то новое. Что-то наше. Хрупкое, опасное и абсолютно неправильное. Но единственно возможное для нас обоих.