Город просто погас, и остался лишь он

Хосоку было тепло — и снаружи, и где-то глубоко внутри, там, где это ощущение растекалось ленивым, довольным покоем. Он вытянулся на шезлонге, позволяя солнцу ласкать кожу, наслаждаясь тем особым состоянием, когда тело расслаблено, а сознание медленно плывёт вслед за ощущениями. Возбуждение отзывалось в нём мягко и ненавязчиво, скорее как приятное тепло, чем как требование. Он закрыл глаза, убаюканный неспешной симфонией звуков вокруг. Тихий плеск волн, лениво накатывающих на берег. Детский смех — звонкий, беспечный, растворяющийся в горячем воздухе над песком. Где-то вдалеке из Bluetooth-колонки доносилась песня, мелодия которой ускользала от узнавания, оставаясь лишь фоном, частью общего настроения. А спустя несколько минут к ним добавился ещё один звук. Твой смех — чистый, живой, подхваченный ветром и донесённый прямо до него. Боже, как же ему нравился этот звук. — Ты такой слабак, — дразнишь ты, и Хосок без труда улавливает улыбку в твоём голосе. — Два пива — и ты уже отключился. Он лениво приоткрывает один глаз и видит тебя рядом со своим шезлонгом. Вечернее солнце пробивается сквозь пряди твоих тёмных волос, согревает загорелую кожу и будто окутывает тебя мягким золотым сиянием. Он смотрит на тебя томно и удовлетворённо, не скрывая этого взгляда. — Я вовсе не отключился, — возражает он с лёгкой усмешкой. — Я отдыхаю. Давай, присоединяйся. Отдохнём вместе. Не давая тебе времени ответить, Хосок наклоняется, хватает тебя за руку и тянет в узкое пространство рядом с собой. Ты смеёшься, когда он обнимает тебя и руками, и ногами, распластавшись вокруг, словно морская звезда, прижимая твою спину к своей груди. — Я просто наслаждаюсь прекрасным днём, — шепчет он, утыкаясь носом тебе в затылок, — в компании моей идеальной девушки. — Льстец. Он не видит, как ты закатываешь глаза, но знает тебя — так же, как и не видит, как ты краснеешь, хотя совершенно точно знает, что это происходит. — Нам нужно поесть, — говоришь ты спустя некоторое время, слегка вздрагивая от того, как он проводит подушечками пальцев по нежной коже твоей обнажённой ноги. — Перекусим чем-нибудь, пока нам не пришлось возвращать велосипеды. Хосок негромко напевает себе под нос, скользя ладонью по изгибу твоего бедра и без всякого стеснения пытаясь отыскать что-нибудь интересное под подолом лёгкого сарафана. Ты отталкиваешь его руку, и он лишь смеётся в ответ, обнимая тебя ещё крепче. — Ладно, — соглашается он шёпотом, мягко касаясь губами твоего затылка. Ты вздрагиваешь в его объятиях, когда он вдруг впивается зубами в изгиб твоего плеча, игриво, совсем не больно покусывая. — Только что-нибудь на скорую руку. *** Между сарафаном и пеньюаром, если задуматься, не так уж много различий. Во всяком случае, не с той точки, откуда за тобой наблюдает Хосок. Он едет следом, не отрывая взгляда, позволяя себе эту маленькую роскошь — смотреть, как ветер играет твоими волосами, как ты уверенно крутишь педали, растворяясь в вечернем свете. Одна из тонких бретелек сарафана соскальзывает с загорелого плеча, открывая чуть больше спины, чем следовало бы, а затем порыв ветра подхватывает полупрозрачную юбку, приподнимая её ровно настолько, чтобы Хосок успел заметить мелькнувшее под ней белое кружево. Боже, как же ему нравятся эти трусики. Он вполне искренне думает, что мог бы смотреть на них весь день, безо всякого сожаления. Но вместо этого заставляет себя сосредоточиться, крутит педали быстрее и вырывается вперёд, ухмыляясь, когда ты замечаешь его манёвр и бросаешь на него недовольный взгляд. Это даже к лучшему: пусть для тебя это всего лишь неспешная вечерняя прогулка, только он один знает, куда вы на самом деле направляетесь. И уж точно лучше так, чем если бы он умудрился свалиться с велосипеда, слишком увлёкшись разглядыванием твоей фигуры, и испортить вечер ещё до того, как он успеет начаться. Улица, на которую вы сворачиваете всего в нескольких кварталах от берега, встречает тишиной. Пляж Долмеори — более каменистый, окружённый лесом, далёкий от шумных туристических маршрутов — всегда был Хосоку по душе. В детстве он убегал сюда при любой возможности, садился на поезд из Кванджу и чувствовал, будто возвращается домой. Это место с годами стало для него чем-то личным — его собственным клочком моря и песка, укрытым от посторонних глаз. Сосны поднимаются над тротуаром плотной стеной, их густые кроны почти полностью заслоняют угасающий солнечный свет. Тень делает жару мягче, но стирает ощущение времени. Хосок украдкой бросает взгляд на часы. Всё идёт точно по плану. Он искренне надеется, что Юнги выполнил инструкции без отклонений. — Поторопись, медлительная, — поддразнивает он, обернувшись через плечо, и усмехается, услышав твой возмущённый возглас, когда ты ускоряешься, стараясь его догнать. Через несколько секунд ты оказываешься рядом — как раз там, где нужно. — Ты всё ещё не сказал, куда мы едем, — суетишься ты. — Может, наконец подскажешь? Хосок поворачивает голову и смотрит на тебя с хитрой, почти лисьей улыбкой. — Узнаешь, когда мы доберёмся. *** Риэлтор обмолвился, что этому месту нужно немного внимания. На деле же оказалось, что «немного» — понятие весьма растяжимое. И всё-таки Хосок почти сразу сумел разглядеть за обветшалой деревянной верандой, за облупившейся от соли краской не просто старый дом, а возможность — зияющую, притягательную дыру, в которую хотелось нырнуть с головой. Когда он наткнулся на это объявление в интернете, сомнений у него не осталось: именно это место он и искал. Подъезжая, он замедляет ход велосипеда, невольно отмечая тёплый свет, пробивающийся сквозь матовое стекло входной двери. Значит, Юнги не подвёл. — Что это за место? — спрашиваешь ты, резко тормозя рядом. Стоя на цыпочках, облокотившись на раму велосипеда, ты внимательно осматриваешь дом, нахмурившись от недоумения. — Сюрприз, — усмехается Хосок, спрыгивая на землю. Он ставит велосипед на подножку и протягивает тебе руку; ты принимаешь её с подозрительной улыбкой. — Хочешь зайти? — Ну да, конечно, — пожимаешь ты плечами. — Мы, кажется, уже украли эти велосипеды. Что такого в небольшом взломе и проникновении в чужие владения? Хосок смеётся и ведёт тебя к входной двери. Половицы на крыльце громко скрипят под его весом, и он вздрагивает, мысленно занося этот пункт в список будущих дел. Ты стоишь, скрестив руки на груди, молча наблюдая, как он приседает, приподнимает коврик у двери и нащупывает спрятанный под ним ключ. Когда он выпрямляется, ты вдруг останавливаешь его, сжимая пальцами его предплечье. — Подожди, — шепчешь ты встревоженно. — Мы не можем просто так войти в чей-то дом, Хосок. Он только усмехается, наклоняется и коротким поцелуем стирает с твоего лица это очаровательное замешательство. После чего спокойно вставляет ключ в замок и распахивает дверь. — Это не чей-то дом, — поправляет он, наблюдая, как ты с явным скепсисом заглядываешь внутрь. Ты медленно переступаешь порог, осматриваешь гостиную, освещённую мягким светом свечей, и лишь потом поворачиваешься к нему, широко распахнув глаза. — Наш дом. *** — Ты купил дом на берегу моря. Ты произносишь это уже в третий раз, и каждый раз — словно для самой себя, не обращаясь напрямую к Хосоку. Эти слова слетают с губ, когда ты проводишь кончиками пальцев по свежей, уже высохшей шпаклёвке на стене гостиной; звучат вновь, когда ладонь скользит по каминной полке, лишь недавно покрытой базовым слоем морилки.А затем ты повторяешь их ещё раз, оборачиваясь к нему с недоверчиво приоткрытым ртом: — Ты купил дом на берегу моря. — Да, — признаётся Хосок немного смущённо, так и не понимая, чего ждать от тебя дальше. Он пытается посмотреть на комнату твоими глазами. Свечи и инструменты, расставленные и разбросанные по столам, защитная плёнка, натянутая поверх пола, банки с краской и штукатуркой, аккуратно сложенные по углам. Юнги, конечно, постарался убрать большую часть беспорядка перед уходом, но, судя по выражению твоего лица, он, вероятно, слегка приукрасил реальное состояние дел. Хосок надеялся, что успеет сделать куда больше к моменту, когда приведёт тебя сюда, однако довольно быстро понял: в жизни ремонтные проекты редко идут так гладко, как в роликах на YouTube. Всё оказалось цепочкой проб и ошибок — и ошибок этих было значительно больше, чем он ожидал. — Я знаю, сейчас дом выглядит не слишком впечатляюще, — говорит он, неловко потирая затылок. — Но когда я закончу, всё будет совсем иначе. Правда. Юнги помогал мне со шлифовкой всю неделю. Ты качаешь головой, словно только выходишь из оцепенения. — О боже, Хосок… нет, — вырывается у тебя, сквозь дрожащий смех. — Нет, это невероятно. Это… это просто потрясающе. Я в полном шоке. — Правда? — он ухмыляется, чувствуя, как напряжение наконец отпускает. — Я хотел, чтобы это был сюрприз. Я хотел… — Подожди, — перебиваешь ты, приподняв бровь и делая шаг ближе. — Ты только что сказал кое-что важное. Ты сказал, что это наш дом. — Разве? — неловко тянет он. Ты внимательно смотришь на него тёмными, сосредоточенными глазами, и Хосок впервые за этот вечер чувствует, как внутри поднимается настоящее волнение. Такое, от которого хочется выпить — и повод у него как раз есть. — Ты собираешься устроить мне экскурсию? — спрашиваешь ты. — Позже, — отвечает он. — После. — После чего, Хосок? Ты убиваешь меня этой неопределённостью. — Подожди здесь секунду, — бросает он и быстро направляется к небольшой кухне. — Я сейчас вернусь. Ему не требуется много времени, чтобы достать бутылку Moët, заранее спрятанную в холодильнике, и чистые бокалы для шампанского — те самые, которые он аккуратно убрал в дальний угол безупречно вычищенного шкафа. Он ещё раз проверяет коробку на столешнице, убеждаясь, что всё на месте. И только после этого позволяет себе глубоко вдохнуть. Ты удивлённо приподнимаешь брови, когда он возвращается с коробкой в руках. Молча наблюдаешь, как он ставит её на пол, затем отворачивается за шампанским и бокалами. Когда Хосок снова подходит к тебе, ты уже стоишь на коленях, разглядывая упаковку, задумчиво прижимая пальцы к золотистым вкраплениям на тканевой крышке. — Хосок, — шепчешь ты, поднимая взгляд, чтобы встретиться с его глазами. — У меня сейчас так много вопросов. Ты чертовски прекрасна в свете свечей — словно принесла с собой золотое сияние пляжа и позволила ему раствориться в комнате. Будто впитала солнечные лучи и теперь излучаешь их сама, как если бы это было твоей тайной сверхспособностью. — Выпей со мной, — так же тихо говорит он. — И я на всё отвечу. В этот момент в комнате что-то меняется — словно смещается температура, плотность воздуха. Лёгкая, беззаботная атмосфера дня испаряется, уступая место чему-то более тяжёлому, насыщенному, пьянящему. Хосок видит, что ты тоже это чувствуешь: твоя полуулыбка медленно тает, а ты прикусываешь нижнюю губу. — Хорошо, — соглашаешься ты едва слышно. — Давай выпьем. Ты не отрываешь от него взгляда, пока он открывает бутылку. Из-за спешки и дрожащих рук шампанское переливается через край сразу в обоих бокалах. Ты берёшь один и протягиваешь ему второй, который он тут же принимает. — За это неожиданное новоселье! — восклицаешь ты, поднимая бокал. Хосок чокается с тобой, замечая, как внимательно ты смотришь на него поверх края бокала, прежде чем сделать глоток. И в этот момент он понимает, что больше не может — ни тебя, ни себя — держать в неведении. — Ты ведь знаешь, насколько ты для меня особенная, правда? Ты морщишься. — Ты привёл меня в свой новый дом, чтобы расстаться со мной? Испуганный смешок Хосока тут же переходит в кашель; на глазах выступают слёзы, а пузырьки шампанского предательски щекочут нос. — Да, — сухо отвечает он, наконец приходя в себя. — Я решил, что расставаться с тобой при свечах — самый романтичный вариант. Ты смеёшься, запрокидывая голову назад; свет играет на изгибе шеи, скользит по ключицам и задерживается на крошечном золотом кулоне, уютно устроившемся в ямочке у основания горла. Боже, как же он любит твою кожу. Хосок долго и внимательно смотрит на тебя, прежде чем поднять бокал и сделать щедрый глоток шампанского. — Это для тебя, — тихо говорит он, впервые прямо указывая на коробку. — И что в ней? — Человеческая голова, — фыркает он и вздрагивает, когда ты тянешься, чтобы ущипнуть его за ногу. — Не заморачивайся. Просто открой. Твои глаза загораются любопытством, когда ты проводишь ладонями по крышке, и Хосок не может сдержать улыбку. Но стоит тебе приподнять её и заглянуть внутрь, как волнение сменяется растерянностью: внутри аккуратно выстроен ряд простых белых конвертов. — Что это? — Перестань задавать вопросы, — невозмутимо отвечает он, наливая себе ещё шампанского и заодно подливая тебе. — Начинай с первого. С кривоватой улыбкой ты качаешь головой, берёшь верхний конверт и аккуратно раздвигаешь бумагу пальцами. Хосок отпивает из бокала, склонив голову набок, наблюдая за тем, как ты вытаскиваешь полароид. Он помнит тот день — было холодно. Ты закуталась в красивый шарф и пальто с поясом, подобранным в тон. На снимке утреннее солнце вспыхивает у тебя за спиной, подсвечивая профиль, когда ты, щурясь, разглядываешь витрину с ламинированными меню. — Это я, — шепчешь ты с недоверчивой улыбкой. — У кофейного фургончика возле работы. — Ага. — Мы тогда только начали встречаться. — Ага. Ты поднимаешь на него взгляд. — Как тебе удалось сфотографировать меня так, чтобы я ничего не заметила? — Спокойно, — смеётся Хосок. — Ты минут пять не отрывалась от этого меню. Я никогда не видел, чтобы кто-то так серьёзно относился к выбору кофе. Уже думал, ты собираешься заказать самый сложный напиток в истории человечества. Ты закатываешь глаза, но смеёшься — и он смеётся вместе с тобой. — Переверни. Ты переворачиваешь снимок, и взгляд скользит по аккуратному печатному почерку на обороте. Самая крутая девушка, которую я когда-либо встречал. — В тот день я понял, что ты мне нравишься, — шепчет Хосок. — По-настоящему нравишься. В твоих глазах появляется лёгкая дымка, а губы трогает мягкая улыбка. — Ты был так уверен… и так быстро, да? — Да, — признаётся он, смущённо почесав затылок. Ты берёшь следующий конверт — уже более собранная, готовая. Внутри ещё один полароид, куда более тёмный: почти весь снимок утопает в черноте, лишь несколько ярких пятен света — красных и золотых — прорезают мрак. — Я не узнаю это фото, — хмуришься ты, проводя пальцем по особенно яркому пятну. — Я не могу понять, что здесь изображено. Ты переворачиваешь фотографию и снова читаешь его почерк. Она ко мне неравнодушна. Ты громко смеёшься. — Это был фестиваль фонариков в Чонгечхоне, — объясняет Хосок. — Я тебя пригласил, но у тебя были планы, помнишь? Я уже собирался идти с Юнги, а потом ты позвонила в последний момент и сказала, что всё-таки приедешь. — Помню, — улыбаешься ты. — Мы с Йери должны были пойти в кино, но я отменила. Я хотела провести вечер с тобой. — Именно тогда я понял, что нравлюсь тебе по-настоящему. — Самоуверенно, — усмехаешься ты, вытаскивая следующий конверт. — Но, пожалуй, справедливо. Твои глаза загораются узнаванием, когда ты достаёшь следующую фотографию. Ты сидишь на корточках у пруда с карпами его матери, водя пальцем по поверхности воды и создавая лёгкую рябь. — Наша первая совместная поездка в Кванджу, — тихо говоришь ты. — И первое знакомство с твоими родителями. Ты переворачиваешь снимок. Я почти уверен, что мама любит её больше, чем меня. — Это вполне может быть правдой, — поддразниваешь ты, делая глоток шампанского. — Твои родители меня обожают. — Да, — улыбается Хосок. — Именно в тот день я понял, что люблю тебя. И что дороги назад уже нет. Ты поднимаешь взгляд, чувствуя, как глаза наполняются эмоциями, и встречаешь его взгляд. Свет свечей мягко дрожит на твоём лице, и ты смотришь на него с нежностью. — Ты всё ещё так думаешь? — Чёрт возьми, да, — смеётся он, проводя ладонью по лицу. — Продолжай. Следующий полароид — селфи Хосока в постели. Ничего вызывающего: тени под глазами, болезненная бледность кожи, на тумбочке рядом — лекарства и пустые чашки. — Это когда ты болел гриппом? — спрашиваешь ты, переворачивая снимок. На обороте аккуратными, чуть более крупными буквами написано: Она заботилась обо мне. — Ты был таким жалким, — смеёшься ты, покачивая головой при воспоминании. — Завёрнутый в одеяло, как буррито. Клянусь, мужчины совершенно не выносят дискомфорта. — Я почти умер, — драматично возражает Хосок. — Но ты бросила всё, приехала и заботилась обо мне. Именно тогда я понял, что ты тоже меня любишь. Твоя улыбка сейчас сияет — открытая, тёплая, совершенно обезоруживающая, — когда ты тянешься за последним оставшимся конвертом. Хосок делает ещё один глоток шампанского, на этот раз залпом, пока ты достаёшь полароид и внимательно разглядываешь снимок. На фотографии ты в лёгком летнем платье, прислонившаяся к деревянным перилам, разделяющим песок и камни. Рядом стоит твой велосипед, а ты, задрав подбородок, вдыхаешь солёный воздух, принесённый с моря вечерним ветром. — Это сегодня, — бормочешь ты, хмуря брови, переворачивая фотографию. — И… здесь ничего не написано. — Ну… — начинает Хосок и осекается, прочищая горло. — У меня просто ещё не было возможности сделать надпись. — И что ты собирался написатт. — В тот день я сделал ей предложение. — Ой. Ты моргаешь. Один раз. Потом ещё. Хосок слышит твой прерывистый вдох, когда ты удивлённо приоткрываешь рот. Он ставит бокал на пол, чувствуя, как алкоголь приятно шумит в голове. — И именно этим я сейчас и занимаюсь, — говорит он уже тише. — Я прошу тебя выйти за меня замуж. Ты всё ещё молчишь, широко распахнув глаза, переводя взгляд с него на фотографию и обратно, словно проверяешь реальность происходящего. — Знаешь… чем дольше ты молчишь, тем меньше уверенности у меня в этом плане, — неловко усмехается он. Ты выбиваешь у него почву из-под ног, когда вдруг бросаешься к нему, обхватываешь шею руками и прижимаешь бёдра к его талии. Он едва успевает удержать вас обоих от падения, упираясь ладонью в пол, и смеётся, когда ты осыпаешь его лицо поцелуями. — Значит, это «да»? — Да, — выдыхаешь ты, касаясь губами его виска, шеи, линии челюсти. — Да тебе, этим невероятным фотографиям и этому пляжному дому. Да — всему этому. Ты отстраняешься лишь затем, чтобы схватить бутылку шампанского; в глазах у тебя озорной блеск, и ты делаешь глоток прямо из горлышка. — Да, и шампанскому тоже. Хосок притворяется возмущённым, прижимая руку к груди. — Непослушная. Ты целуешь его глубоко, страстно, так, чтобы он почувствовал остатки газировки на твоем языке. Ты дразнишь его едва заметными движениями бедер, и его член мгновенно отзывается на это теплое трение, которое он ощущает даже сквозь тонкую ткань шорт. — Знаешь, о чем я думаю? — шепчешь ты ему в губы. — Кажется, у меня есть идея, да, — усмехается Хосок, втягивая воздух сквозь зубы, когда ты прикусываешь кожу у него под ухом. — Нам есть что отпраздновать, верно? — рассуждаешь ты легким тоном. — Но мы пришли сюда на новоселье. Ты отстраняешься ровно настолько, чтобы стянуть сарафан через голову и небрежно отбросить его в сторону, оставшись в одних лишь милых белых трусиках, которые он так любит. — Так что нам стоит его окрестить. Хосок ухмыляется и выхватывает у тебя из рук бутылку шампанского. Он делает то же, что и ты, — открывает бутылку и допивает остатки, прежде чем поставить ее на стол. — Мне нравится ход твоих мыслей. *** Единственная спальня в этом доме сейчас погребена под слоем опилок толщиной в пять сантиметров. Не то чтобы ты стремилась попасть в спальню. Тот факт, что вы оба сидите на куске брезента на полу в гостиной, не мешает тебе запустить пальцы в его волосы, прильнуть к его губам и потереться о его бедра. — Ты полон сюрпризов, не так ли? — смеешься ты, прижимаясь обнажённой грудью к его груди, когда ему наконец удаётся высвободиться из твоих объятий и стянуть с себя рубашку. Твои затвердевшие соски скользят по его гладкой груди, а его член подпрыгивает в шортах. — Это всё я, — шепчет Хосок тебе в губы, ловко просовывая пальцы под влажную ткань между твоих бёдер. Он проводит подушечкой одного длинного пальца по твоей влажной промежности, и ты ахаешь, подаваясь ему навстречу. — Надо снять с тебя эти трусики, — сокрушается он, втягивая в рот сосок и лаская его зубами. Ты вздрагиваешь в его объятиях. — Быстрее. — Куда ты так торопишься? — дразнишь ты его, двигая бёдрами, чтобы ощутить идеальное давление его пальцев. — У нас вся ночь впереди. — Если ты будешь так тереться об меня, у нас останется ещё минуты три, — смеётся Хосок, укладывая тебя на пол. — Так что дай мне передышку, я хочу насладиться тобой. Ты послушно ложишься на спину, темные волосы рассыпаются по простыне, кожа блестит в свете свечей. Золотой кулон мерцает у тебя на шее. Боже, как же ему нравится, когда ты так выглядишь. Вся раскрасневшаяся от возбуждения и предвкушения. Словно пир, устроенный специально для него. Он как можно быстрее избавляется от этих надоедливых шорт и склоняется над тобой, опираясь на руки. — Ты выйдешь за меня замуж, — говорит он, уткнувшись лицом в нежную кожу под твоим подбородком. — Ты уже сказала «да», теперь уже не откажешься. Твой смех эхом отдается у него в ушах, пока он покрывает горячими поцелуями с приоткрытыми губами изгиб твоей шеи и бронзовые плечи. Он чувствует на твоей коже вкус этого дня: смесь океанской соли и солнцезащитного крема с твоим неповторимым ароматом. — Я не хочу отказываться, — вздыхаешь ты, постанывая, пока Хосок прокладывает поцелуями дорожку по бархатистой коже между твоих грудей. Он спускается ниже, целует тебя чуть ниже пупка и одной рукой стягивает с тебя трусики. — Я тебя не отпущу. Хосок усмехается и отбрасывает трусики куда-то в сторону. Значение имеет только то, как ты делаешь глубокий вдох и задерживаешь его, когда его губы робко касаются твоего лона. — Посмотри на меня, — велит он, глядя на тебя из-под тяжелых век. Ты открываешь глаза и встречаешь его взгляд, свет свечей играет на твоем милом лице. — Я люблю тебя, — выдыхает он, опускаясь ниже, чтобы коснуться клитора. В этот момент из твоих легких вырывается тихий вздох, от которого волосы у него на затылке встают дыбом. — Я тоже тебя люблю, — вздыхаешь ты, дергаясь от прикосновения, и крепко сжимаешь его волосы. — Очень люблю. Он уже знает тебя, знает, как тебе нравится, когда к тебе прикасаются. Твое ритмичное дыхание становится прерывистым, когда он вводит в тебя два пальца и начинает ласкать тебя так, как тебе нравится, пока его губы ласкают клитор. Боже, как же он любит эту часть. Ту часть, где ты теряешь всякую способность контролировать себя. Те отчаянные стоны, которые ты издаешь, когда начинаешь распадаться на части под его ласками. — Хосок… — твой голос срывается, когда ты произносишь его имя, — Хоби, я сейчас кончу. Что-то в том, как ты произносишь его имя, действует на него возбуждающе. Он стискивает зубы, когда твои ногти почти до боли впиваются в его волосы, а ты начинаешь дрожать, содрогаясь всем телом. — Вот так, детка, — успокаивает он, прижимая твои бедра к себе сильными руками, чтобы ты не отстранилась от удовольствия, граничащего с болью. — Вот так. Так приятно слышать, как ты кончаешь для меня. Хосок прижимается лицом к твоему лобку, носом и языком, пока не убеждается, что последняя волна прошла. Его член пульсирует в штанах, истекая смазкой при мысли о том, что он наконец-то окажется внутри тебя. Твое тело вздрагивает от отголосков оргазма, пока он медленно целует твои бедра, лобок и живот. — Ну как тебе? — спрашивает он с дразнящей улыбкой, лишая тебя возможности ответить, и глубоко целует, пристраиваясь между твоих ног. Он опускает руку, чтобы схватить напряженный член, и водит им по влажному входу. Ты сжимаешь бедра, чтобы усилить трение, и он стонет от удовольствия. — Потрясающе, — вздыхаешь ты, проводя ногтями по его ягодицам и рельефным мышцам спины. — Идеально. Позволь мне отплатить тебе той же монетой. Его член буквально подпрыгивает от этого предложения, а живот сжимается от предвкушения того, как твой прелестный ротик обхватит его. Но Хосок слишком возбужден, слишком взвинчен из-за алкоголя и предвкушения. — Не сегодня, — выдыхает он, и по его спине пробегает волна возбуждения, когда ты обхватываешь его уже влажный член рукой. Ты лениво поглаживаешь его, оставляя легкие укусы от подбородка до плеча. — Я хочу быть в тебе. — Да, я тоже этого хочу, — признаешься ты, направляя его член к своему входу. Он подается вперед, преодолевая сопротивление твоих пальцев, и стонет, когда его член полностью погружается в твое влажное лоно. Ты всхлипываешь от растяжения, обхватываешь его ногами и задыхаешься, когда он выходит до конца. Он выходит до самого основания, а потом снова входит, и ты издаешь еще один сдавленный стон. Ты извиваешься под ним, влажная и задыхающаяся, словно в каком-то эротическом сне. — Я никогда не перестану удивляться тому, как приятно быть в тебе, — признается Хосок, погружаясь в тебя так глубоко, как только может. Ты такая влажная, что он чувствует, как твои соки стекают по члену, и на мгновение ему хочется, чтобы ты знала, как это приятно для него. Как ты сжимаешься вокруг него, какая ты влажная, горячая и тугая. Как от того, что он в тебе, у него сносит крышу, и он остается наедине с инстинктами и потребностью. Ты приподнимаешь бедра, чтобы встречать каждый его толчок, и влажный звук вашего соития эхом разносится по почти пустому дому. Он слышит, как ты произносишь его имя вперемешку с другими звуками, которые издаешь, вперемешку с прерывистым дыханием и стонами, от которых у него сжимаются яйца. Ты хватаешься за его предплечья, пока он вколачивается в тебя, целуя тебя в перерывах между прерывистыми вздохами. — Кажется, я сейчас снова кончу, — выдыхаешь ты ему в губы. — Не останавливайся. — О, черт, — стонет Хосок, отстраняясь и опускаясь на колени. Он закидывает одну твою ногу себе на плечо, а свободной рукой прижимает большой палец к клитору. Его ритм сбивается, когда он смотрит, как входит и выходит, загипнотизированный видом ваших слившихся тел. Ты приподнимаешься, выгибаешь спину и тянешься за его пальцами. Хосок отчаянно ласкает тебя, чувствуя, как оргазм угрожающе нарастает. Ему достаточно еще нескольких резких движений, чтобы довести тебя до оргазма. В ту же секунду, как он чувствует, что ты сжимаешься вокруг него, Хосок наваливается на тебя, упирается руками по обе стороны от тебя и кончает. Он закрывает глаза и стонет, изливаясь в тебя. Он падает на тебя, его сердце бешено колотится, пока он пытается отдышаться. *** — Не уходи, — стонешь ты, когда Хосок всё-таки отстраняется, отрывая свою ещё влажную от пота кожу от твоей, чтобы подняться на ноги. Он пересекает комнату широкими шагами — совершенно обнажённый, расслабленный, с довольной улыбкой, которая становится ещё шире, стоит тебе перевернуться на бок, приподняться на локте и откровенно провожать его взглядом. — Всего на секундочку, — бросает он через плечо, уже копаясь на кухне и вытаскивая один за другим ящики, пока наконец не находит ручку. — Мне нужно кое-что закончить. Он нарочно поднимает её вверх, будто трофей, возвращаясь в гостиную, открывает коробку с золотистыми вкраплениями и достаёт последний, до сих пор пустой полароид. Ты улыбаешься, не переставая, наблюдая за тем, как он склоняется над фотографией и выводит последнюю подпись на самом последнем снимке — спокойно, уверенно, словно ставя точку там, где она должна быть. она сказала «да»