Когда мы с тобой простимся (никогда)

Ты уходишь тише

Я ненавижу, как ты дышишь

Сделай громче, слышишь?

Моя музыка мне ближе Ты не понимаешь меня

Хотя меня не понимает никто

Ты подарила крылья

Но так больно забрала их Вставай

Если ты так хочешь бросить

Давай, наш фильм уже давно

Одинокий пепел

И мы уже не дети

Я верю, что на свете

Есть более сумасшедший, чем я Но не готов тебя забывать

Может, стоит просто подождать

Давай опять спой мне

Я не могу без тебя спать

Ты со мной

Не потому что я тебе нравлюсь

Я знаю

Мне все про тебя рассказали Я с тобой

Потому что влюбилась как дура

Но знаешь

Зато я почувствовала себя живой

(Lina Lee, Ваня Дмитриенко — Ты со мной)

      Любовь, так-то, страшная штука.       Она заставляет сжиматься и чувствовать остро каждое мгновение, как ощущаешь даже малейшее грёбанное дуновение ветра на влажной коже. Потому что эти мгновения… каждое становится особенным. И когда они ускользают, ощущаешь эту бездну рядом, но уже не боишься даже смерти: она кажется никчёмной по сравнению с тем, чтобы потерять любимого.       Любовь заставляет думать не только за себя, но и за другого, просчитывать ходы. Переживать. Заставляет быть сентиментальным, безумным и готовым на ужасные поступки.       Кирилл, наверное, впервые в жизни не узнавал себя, в нём росло что-то сильное, безумное, выходящее за пределы любой его логики.       Внутри всё дрожало даже тогда, когда они с Максом наконец-то выползли из постели и привели себя в какой-никакой порядок, разобрались с несчастными расплывшимися пельменями и напали на пиво. И он просто не мог заткнуться, захлёбываясь словами, перескакивая с темы на тему, в то время, пока Макс просто слушал его внимательно, обнимая за талию.       Господибля, он ещё никогда не был настолько раскованным, даже с мамой.       — И вообще, — Кирилл глотнул пиво, поморщившись скорее от собственных слов, чем от вкуса. — Любовь — это химия, если по-честному. Набор реакций, гормоны, привычка. Всё объяснимо, если не врать себе.       Неизвестно, как они добрались до этой темы, ведь Кирилл вообще начал с того, как научился готовить, — его мама много работала, и приходилось приспосабливаться.       — Подрабатывал ещё со школы, — жуя пельмень, сказал Кирилл, — чем только не приходилось заниматься: от репетиторства до подметания дворов. И грузчиком каждое лето был, все магазины окрестные знаю, где у них там зона разгрузки.       Макс молча кивнул. В его распахнутые синие глаза хотелось смотреть, хотелось верить, что ему действительно интересно.       И Кирилл сам не понял, как проболтался, что утром отказался от реферата, потому что хотел поскорее увидеться.       А потом мозги и вовсе съехали то ли от огромного количества выпитого пива, то ли от эндорфинов, сератонинов и прочих плавающих в крови после бурного секса усилителей.       Кирилла как-то занесло в тему отношений, он говорил и говорил, о том, что никогда и не был особо серьёзен. А там и вовсе стал объяснять, что означает любовь в его понимании.       Говорил быстро, будто боялся пауз. Паузы были опасны — сквозь них начинали всплывать вещи, которые он привык держать под контролем. Раскладывать жизнь на причины и следствия, искать логику, где другим было достаточно чувств. Кирилл редко делился своими мыслями. Но сегодня — было другое дело. Совсем другое. И он болтал без умолку.       А Макс не перебивал. Просто сидел рядом, тёплый, живой, слишком настоящий для всех этих объяснений. Его рука всё ещё лежала у Кирилла на талии — так, словно это само собой разумелось. Наверное, стоило это списать на инерцию: просто его чертёнок сам по себе такой простой и тактильный, не так ли?       — Люди называют любовью то, что не хотят разбирать, — продолжил Кирилл, уставившись в стол. — Так удобнее. Меньше ответственности. А хотелось бы, чтобы люди научились называть вещи своими именами.       Он знал, как это звучит. Почти по-научному убедительно. Если, конечно, не смотреть на то, как внутри всё по-прежнему тянуло к Максу — тихо, настойчиво, без какой-то там логики. Слишком сильно. Даже становилось больно от мысли, что придётся когда-то им расстаться и вернуться в реальный мир. А если учитывать, что в том мире любви не было, были лишь обмен веществ и скорость реакции организма, возвращаться туда совсем не хотелось.       Кирилл сделал ещё один глоток и поймал себя на том, что говорит не то. И даже не для Макса. А просто говорит заученные и разложенные в голове фразы против того, что чувствует. От внезапного осознания он неловко поправил очки и наконец-то заткнулся.       Пиздец, что он вообще несёт нахуй?       А Макс вдруг усмехнулся. Коротко, как-то небрежно. Он медленно убрал руку с его талии, потянувшись за пивом, наливая себе и Кириллу, и стало некомфортно настолько, что хотелось психануть с нихуя, закатить истерику от того, что он чувствовал так много и так ярко, — Кирилл просто не привык к таким сильным эмоциям.       — Ого, — протянул чертёнок, отпивая пиво. — Ты сейчас звучишь так, будто уже планируешь свадьбу и придумываешь имена будущим детишкам.       Он сказал это легко, почти весело, как обычно, но Кирилл уловил паузу: совсем короткую, чтобы её заметил кто-то ещё. Но, всё-таки, очень явную, чтобы он сам мог проигнорировать. Тогда на подсознательном уровне начала царапаться склизкая мысль: что-то пошло не так. А что именно, он вообще понять не мог. И даже внутренне рассердился на себя за то, что так плохо читал чужие эмоции. Наверное, стоит всё же поискать пособие, как стать экстрасенсом, иначе он ёбнется от количества разнообразных догадок, которые ломали похуже, чем нехватка никотина.       — Я вообще-то просто рассуждаю, блять, — нахмурился Кирилл, взглянув на Макса, словно пытался прочесть его мысли. — Не надо мне тут…       — Да знаю я, — Макс махнул рукой. — Просто… ты слишком серьёзный для человека, который пришёл ко мне только для того, чтобы провести время и трахнуть меня.       Кирилл скривился от его тихого смеха. Он звучал чуть громче, чем нужно. Чуть резче. И так фальшиво. Или, может, он успел себе всё придумать?       Да что, сука, происходит?       Напряжение, как голый ток, прошибло его тело, и он не знал, куда себя девать. Нет, конечно, он не обиделся, вовсе нет. Его скорее кольнуло ощущение, что они вдруг говорят о разном. Он — о чём-то большем, пусть и не оформленном, а Макс — будто спешно возвращает всё в рамки «ничего особенного».       — Это обязательно должно быть одно из двух? — спокойно спросил Кирилл, хотя внутри что-то сжалось. — Или трах, или философия?       Макс пожал плечами, делая глоток.       — Мне нравится, когда всё… проще, — сказал он и отвёл взгляд. — Без громких слов. Они обычно плохо заканчиваются.       Вот тут Кирилл и почувствовал. Не понял до конца, конечно, а просто вдруг что-то внутри щёлкнуло, напряжение стало таким явным, что он отодвинулся от чертёнка подальше, чтобы тот не заметил.       Блядь, он явно попал в ад, серьёзно, за содеянный грех, за то, что поддался, за то, что не смог воспротивиться искушению, и теперь разбираться со своими блядскими мыслями и своим ёбнутым сердцем придётся самому, — не Максу. Для того всё было слишком простым и незначительным. Способ отвлечься от мыслей и удовлетворить свой тактильный голод. А чего вообще Кирилл ожидал, нахуй?!       Как будто в комнате стало холоднее, хотя окно было закрыто. Как будто они отодвинулись не телом, а чем-то другим, более важным.       — Ты боишься слов? — тихо спросил Кирилл.       Макс усмехнулся снова, но на этот раз без малейшего признака веселья.       — Я боюсь людей, которые в них верят.       И Кирилл замолчал, — ну вот, блядь, и всё, приплыли. Нахуя он вообще так сильно переживал, пошёл к нему навстречу, пытался искренне его понять? Да, конечно, в какой-то момент сыграла прилипчивость Макса и его история — она вызвала долю жалости, но Кирилл не руководствовался лишь только ей, даже, можно сказать, что ему не свойственно вовсе — сочувствовать людям.       Но с Максом всё было по-другому. Потому что в этот момент Кирилл вдруг ясно понял: если он сейчас скажет что-то лишнее — Макс исчезнет. Не сразу. Не хлопнув дверью. А так, как исчезают люди, которые перестают позволять тебе быть рядом.       Да, Кирилл всегда знал, что привязываться к людям — лишний гемор, но в этот раз ему казалось, что эта рискованная игра впервые стоила свеч. Единственный раз он попытался рискнуть и…       Он сделал ещё один глоток пива, медленный, осознанный, и аккуратно отставил банку.       — Ладно, — сказал он ровно. — Давай без громких слов.       Но внутри что-то уже надломилось. И это раздражало просто до потери пульса, до тёмных мушек перед глазами. Кирилл отвернулся к окну и заставил себя отпустить ситуацию прямо сейчас. Он подумает об этом потом, но сейчас так хотелось насладиться коротким мигом счастья, расслабленности и близости, пусть хоть физической, но очень приятной.       А завтра это всё пропадет, — он прекрасно это знал.       — Ты так хорошо меня понимаешь, — прошептал Макс ему на ухо, соблазнительно и горячо. — Давай просто… забудем обо всём, ладно? Только на сегодня.       Кирилл схватил Макса под бёдра и затащил к себе на колени, взглянул в эти обворожительные глаза. Уже привычно — эти омуты сводили с ума раз за разом, и он просто не мог им отказать.       — Ты меня в могилу сведёшь, чудик, блядь, — ругнулся Кирилл машинально и допил пиво, убирая кружку в сторону. — Бесишь.       — Знаю, фрик, — Макс прильнул к его скуле коротким, но таким обжигающим поцелуем. — Но ты всё ещё здесь, не так ли?       — Как мы оба помним, я просто не могу иначе, — жарко произнёс Кирилл, наконец-то выпуская свои чувства.       Потому что он был пьян, потому что он был расстроен хуй пойми чем, потому что он был слишком напряжён, чтобы игнорировать всё это. Он прижал Макса к себе ближе, устраивая его на своих бёдрах, и стиснул его задницу, как обычно.       — Тебе просто нравится моё тело, — хмыкнул Макс, демонстративно покачнувшись, притираясь пахом.       — Не буду отрицать, — пошептав, Кирилл медленно провёл языком по его шее.       Тем более, они всё равно оба уже пьяны, и увиливать от правды — так бессмысленно. Всего лишь одно прикосновение — и рациональный мир Кирилла рассыпался, словно серый пепел от сигарет, оставив только неясный шум крови в ушах, умопомрачительный запах кожи Макса, смешанный с пивом, и желание стереть неловкость, что возникла до этого. Так просто не должно быть между ними, не так ли? Их отношения странные, Кирилл не спорил, но они были лёгкими, простыми, и, твою мать, он хотел, чтобы так и оставалось дальше. Он цеплялся за возможности сохранить эту близость, словно она важна, было в ней что-то.       А что именно — хуй знает. Честно.       Господибля, а можно он просто умрёт сразу от этих всех ебучих поцелуев, от которых разрывалось сердце, когда Макс просто-напросто касался его губ своими горько и отчаянно, словно… прощался?       Да что за мысли, блядь!       Кирилл не отрицал, что был груб, стягивая с чертёнка одежду и кусая нежную кожу довольно сильно, будто так хотел оставить следы.       Кажется, напился.       Но самое главное, что Макс отзывался с такой же исступлённой жадностью, поддаваясь ему и сладко постанывая, будто тоже пытался что-то сжечь дотла — воспоминания, их странный разговор, или, может, всего себя. Макс словно бежал к краю обрыва, а Кирилл спешил за ним, стараясь поймать, чтобы тот не падал, и изо всех сил впивался в его оголённую задницу пальцами, желая оставить его самому себе.       Макс ещё сидел у него на коленях, почти раздетый, с затуманенным синим взглядом, с влажными краснеющими следами укусов на плечах и груди.       Совершенно отъехав от его вида, Кирилл вошёл в него быстро, жёстко, нетерпеливо, даже не раздеваясь до конца, а лишь приспустив брюки — похуй вообще на всё. И Макс тут же ответил, садясь на его член до основания, хватаясь за его шею крепче.       — Чёрт, — зашипел он и уткнулся в его плечо, как маленький котёнок, тяжело дыша.       Всего секунду на осознание, и Макс стал двигаться сам, сексуально подмахивая бёдрами, внутри у него было тесно и горячо, так что Кирилл едва держался, — от этого сносило голову покруче, чем от любого крепкого виски.       Этот тонкий изгиб тела, изящный и такой хрупкий, что Кирилл задержал дыхание, боясь, что сломает Макса — в такой позе он казался ещё меньше, чем обычно. Но тот двигался, не останавливаясь, пружиня на его члене медленно, плавно, соблазнительно.       — Сука, — прошипел Кирилл, чувствуя, как у него просто сводит пах от желания насадить чертёнка как можно сильнее.       Но он лишь сжимал ягодицы и позволял ему двигаться так, как ему хочется, передавая всю инициативу. Нет, не потому что был слишком пьян, а потому что желал найти в этом безумии хоть какую-то каплю логики: Кирилл ведь просто поддавался, а не сходил с ума сам, не так ли?       И кому он врёт, нахуй?!       Они не целовались, они кусались — губы уже болели от укусов, а кожа дико пульсировала от приятной боли, которая приносила истинное наслаждение. Не ласкали, а хватали и стискивали друг друга, и эта близость была совершенно другой. Если их первый раз был похож на нежность, на доверие друг другу, на взаимное желание доставить удовольствие, то сейчас это было похоже на невысказанную претензию.       Каждый стон, вздох, каждый резкий захват — единственная цель всего этого было забыться. Забыть про «химию», про «громкие слова», про страх. Хотелось остаться здесь, в этой точке вселенной, где есть только тепло другого тела и огонь, пожирающий всё на своём пути, но оба знали, что это просто невозможно.       И в этот раз не было ни ласкового бормотания, ни трепетных взглядов, — лишь животное желание, которое превращалось в грубые шлепки между их телами.       Потому что это не любовь, как и сказал Кирилл, это всего лишь — химия, набор реакций, гормоны, привычка. И никакой ответственности, которой он так боялся всю жизнь.       Горько. Очень даже, сука, горько.       — Макс, — как-то жалко позвал его Кирилл, сжимая его маленькое, аккуратное тело в объятиях, кончая внутри него.       — Да… — отозвался он и провёл рукой по своему члену, неторопливо лаская себя и кончая как-то тихо, почти незаметно.       Конечно, можно было списать всё на алкоголь, блядь, но Кирилл не мог. Он знал, что что-то не так. Он чувствовал…       И тот огонь, который незаметно разгорался между ними всё это время, а его искры так и летали в воздухе, что ощущались невооружённым глазом, погас. Так резко, как будто кто-то выключил свет и отключил звук.       Кирилл не мог вымолвить ни слова, охуевая, словно его окунули головой в ледяную воду и он пытался вынырнуть, хватаясь за всё подряд.       Но цепляться было совершенно не за что.       Он не помнил, как они переместились на кровать, но когда лёг, как-то резко встрепенулся, и сон никак не шёл. Кирилл просто лежал на спине, глядя в высокий потолок, и чувствовал, как реальность возвращается обломками. Сначала — холодок пота на спине. Потом — тяжёлое, не в такт, дыхание Макса где-то сбоку. Оно было таким громким в этой новой, непонятной тишине. Чертовски громким, словно инородным. Потом — запах. Не страсти, а просто человеческий запах смешанных тел, постельного белья и лёгкой пыли.       Как будто из-под рёбер вынули все внутренности, а в груди осталась лишь зияющая пустота. И, блядь, Кирилл даже понятия не имел, как много значения имеют настоящие чувства и сколь многое от них зависит. Всё, что было секунду назад ярким, жарким, значимым, теперь казалось дешёвым фейерверком, от которого остался только едкий дым и мусор на земле.       Макс шевельнулся.       Но не для того, чтобы прижаться или обнять. Он просто откатился на свой край кровати, уставившись в противоположную стену. Его спина, гибкая и тёплая минуту назад, была теперь немым барьером: чертёнок был похож на сломленную куклу, и Кирилл почувствовал, как по его голой коже пробежали мурашки. Не от желания. От холода.       Что он сделал не так, чёрт побери?       Блядь!       Паника нарастала в его теле стремительно, а он просто не знал, что сказать или сделать. Если их первый секс был похож на настоящую сказку, то теперь их второй раз стал падением во что-то вязкое и противное.       Кирилл нервно сглотнул, сжимая простынь, и всё не мог оторвать сосредоточенного взгляда от Макса: ему больно? Он устал? Хочет просто поспать? Или же он так сильно напортачил, что теперь его чертёнок не хочет с ним говорить?       — Сходишь в душ? — голос Макса прозвучал глухо, отстранённо. Дежурно. — Если хочешь. Я знаю, что ты не спишь.       — Я… да. А ты? — прохрипел Кирилл как-то неуверенно.       — Лень, — отмахнулся чертёнок и закутался в одеяло посильнее. — Похуй.       Кирилл только хмыкнул в ответ, звук получился сиплым и чужим. Господибля, даже говорить было нечего. Может, он и выдал бы какую-нибудь умную тираду, но только не сейчас: каждое слово сейчас, казалось, было ложью или попыткой залатать эту внезапно разросшуюся пропасть, которая возникла между ними.       «Всё объяснимо, если не врать себе», — язвительно прокрутилось в голове.       Сука, и теперь объясни это! Объясни, почему после самого отвязного в жизни секса тебе хочется провалиться сквозь землю. Объясни эту пустоту в груди. Химия? Гормоны? Отлично, тогда сейчас должен быть выброс окситоцина, «гормона привязанности», и чувство удовлетворения. А по факту — только стыд и ощущение, что тебя использовали как одноразовую грелку. Или это ты использовал?       Господибля. Тяжёлый вздох.       Кирилл медленно поднялся, мышцы ныли приятной усталостью, хотя внутри всё было настолько хуёво, что даже тошнило. Может, он перебрал с пивом? Это же логично, не так ли?       Он на автомате собрал с пола свои вещи, движения были словно неживые. Прикосновения к ткани, её шуршание — отдавались в этой внутренней пустоте гулким эхом, а Макс за всё это время даже не пошевелился.       Ебучий случай.       В душе он стоял под горячими струями, под почти кипятком, но согреться не мог. Вода стекала по телу, смывая пот, но никак не ощущение какой-то глубокой, внутренней грязи, от которой Кирилл пытался оттереться мылом. Он смотрел на кафель и думал о том, что настоящая пустота — это не когда ничего нет. Это когда только что было ВСЁ, а теперь осталось лишь понимание, что это «всё» было иллюзией, вспышкой в вакууме. И этот вакуум теперь вокруг.       И внутри…       Кажется, он только что осознал, каково это — терять кого-то по-настоящему. Пусть даже фактически Кирилл никого и не терял. Вот именно этого он и боялся всю свою никчёмную жизнь и его просто подтряхивало от осознания, что в данный момент он ничего не сможет сделать, как бы ни пытался: Макс не любил громких слов, а Кирилл по-другому, вроде, не мог говорить.       Господибля.       Он опёрся рукой о стену, пряча лицо в сгибе локтя, кусая губы до крови, пытаясь прийти в себя хоть как-нибудь. Может, он всё утрировал? Может, он просто пьян? Может, придумал себе всякое?       Невыносимо просто, нахуй.       Когда он вышел, запотевшее зеркало скрывало его отражение. Он не стал его вытирать.       В комнате Макс лежал, накрывшись одеялом с головой, свернувшись калачиком. Кажется, он спал или просто притворялся, но от этой позы «не трогай меня» скрутило все внутренности снова. Кирилл остановился у кровати, глядя на этот холм под тканью, задерживая дыхание. Рука сама потянулась — коснуться, проверить, реально ли это отдаление. Но он сжал её в кулак.       Блядь, а вдруг он всё испортит ещё больше?       Вместо этого он тихо оделся. Шелест ткани, щелчок замка на джинсах и тихое неровное дыхание.       — Я… всё, пойду, — пробормотал он в пространство и, ожидаемо, не получил ответ.       Он знал, что сейчас глубокая ночь и вряд ли его вообще впустят в общагу. Но он просто не мог находиться здесь, остро ощущая, что Макс хочет пространства. Что ж, он его получит.       Только когда его рука легла на ручку двери, из-под одеяла донёсся приглушённый, сонный голос:       — Ладно. Пока.       Не «до встречи», не «когда ты придешь?» или «увидимся». Просто «пока». Как констатация факта: акт завершён, занавес.       На лестничной клетке было темно и холодно. Кирилл остановился, прислонившись лбом к холодному бетону. Где-то внизу шумел город, жил своей жизнью. А у него внутри был полный вакуум. Безвоздушное пространство.       Он чиркнул зажигалкой и прикурил, делая глубокую затяжку. Дым, казалось, заполнял пустоту внутри, но это был лишь обман. Пустота оставалась, — она теперь была его частью.       Кирилл вышел из подъезда, грубо толкая дверь, и взглянул на бледнолицую луну, которая освещала снег на земле, заставляя его сверкать, хотя и это тоже обман, не так ли? Ведь это просто ёбаные кристаллики воды, которые расстают под солнцем, когда придёт время.       Ничего не вечно в этом мире. Всему есть предел. Кроме неба — лишь оно одно было бесконечно абсолютно всегда.       Кирилл выдохнул сигаретный дым и выбросил бычок.       Ему снова нужно было подумать.