Сердце на Кринне

      Гил ни на минуту не жалеет о своём импульсивном решении. Ни когда книгу приходится снова красть — не в первый раз, и в этот — цель того стоит! Ни когда в Бездне понимает, что Рейстлин видит в нём свой повторяющийся кошмар, а не спасение. Ни когда кажется — вот-вот гнев Такхизис накроет их, уничтожит обоих.       Но теперь он заперт с Рейстлином в его безвременье.       Маг свободен сейчас от амбиций и целей, от каких-либо обязательств, от бесконечной гонки за своим искусством... И кажется, именно это мешает ему понять, как жить дальше.       Впрочем, безвременье он умеет делать очень приятным. Больше всего он любит проводить время с Гилтиасом наедине — действительно наедине, далеко от Утехи. Между ними мало интимного после того, второго первого поцелуя — это пока что слишком для обоих, зато с избытком — целительной нежности и близости между строк, как у тех, кто хорошо знал друг друга раньше.       Раньше. Гил часто думает — любит ли он Рейстлина сейчас? Того, которого видит — или того, которого помнит?       Они много говорят. Не сразу Гил понимает, что эти разговоры нужны не только магу: Рейстлин исподволь, между делом, бездна знает, как — словами, лаской, магией? — достаёт из драконьей души ядовитые иглы прежних обид, и дышать становится так легко, как раньше, много лет назад.       — Я не смогу стать тем, кем был тогда, — осторожно говорит он однажды.       У них привал у ручья. Шумит вода, и хорошо вытянуть усталые ноги, облокотившись на подходящий камень, обнять мага и дать ему опереться на себя.       — Пффф! Никто не может стать прежним, Рейст. Я этого не жду.       — И любить тебя, как тогда, я не смогу, — его лица Гил не видит, но тон не подходит фразе — слишком легкий, что ли... Это тревожит.       — Посмотри на меня.       Он оборачивается, смотрит в глаза.       — Я догадываюсь, что тебя мучает. Ты не обязан ни спасать меня дальше, ни обещать что-то, но тому, что сейчас я влюбляюсь в тебя снова — я счастлив. Даже если ты решишь, что с тебя довольно, и...       Под дых.       Гил сжимает зубы, сжимает в объятиях Рейстлина так, что тот охает от неожиданности и от его хватки.       — Я больше тебя не отпущу, ясно?!       Одного предположения мага хватает, чтобы всё внутри стало понятно. Чтобы напугало до вкуса металла на языке, до сжавшей виски и сердце боли, до на мгновение показавшейся — такой знакомой! — ненасытной бездны внутри.       — Я никуда не ухожу, — Рейстлин высвобождается отчасти, но не отодвигается, просто устраивается удобней и целует его глубоко и так долго, что остальной мир перестаёт существовать, а страх растворяется.       Ещё одна ядовитая игла долой? Нет, ещё нет. Но однажды.       Нежность, нежность, нежность.

***

      Большую часть дня Рейстлин проводит один или с Гилтиасом, но поздний вечер...       Закончивший дела Карамон дежурит в таверне, дожидаясь мага даже с самой поздней прогулки. И братья говорят за чайником чая, который чаще всего впустую остывает за это время, не дождавшись внимания. Гил не знает точно, о чём они говорят — только то, что даётся это Рейстлину непросто.       Значит, о прошлом. Впрочем, о чём же ещё?       Карамон счастлив возвращению брата, но он не тот уже, что в юности, и теперь — ему нужно знать. Он не судит, не упрекает, слова плохого обожаемому близнецу не говорит, просто задаёт вопросы, ответы на которые ранят их обоих.       Иногда Рейстлина спасает Тика, которая тоже не знает деталей, но безошибочно чувствует, когда напряжение за столом становится осязаемым. Гилтиасу вмешиваться запрещено...       Но не запрещено ждать.       Хорошо, что маг такой худой. Гил двигается в своём кресле у камина, и Рейстлин садится рядом — иногда обнимает, иногда кладёт голову ему на плечо и будто им дышит.       Если спросить, Рейстлин расскажет, о чём говорил с братом, покажет все шрамы, во имя истины распоротые Карамоном — это и внушает уважение, и ужасает.       Если не спрашивать, он заговорит сам, и никогда не угадаешь, о чём.       Но не сегодня. Гил целует его в лоб, укрывает объятием и молчит — потому что это всё, что он может сделать. И Рейстлин молчит тоже.       На рассвете уже Гилтиас ждёт Карамона неподалёку от двери спальни — тот встаёт первым.       — Прекрати это всё.       Богатырь знает, о чём он. У них хорошие отношения, но вечерами Карамон ловит в драконьем взгляде почти что ненависть.       — Гил, я ведь просто хочу...       — Понимать. Я знаю. Но ты раз за разом макаешь его в прошлое, и он, со своей верой в то, что сможет заплатить по счетам, со своей гордостью — захлебнётся. Вот-вот. Неужели ты не чувствуешь?       Карамон виновато молчит. Он вовсе не со зла.       Вечером за чаем они собираются вчетвером. А когда Тика уходит заварить новый и прихватывает на кухню Рейстлина, чтобы добавил своей мелиссы, Карамон вдруг посреди совсем другого разговора спрашивает:       — Ты его заберёшь?       Гилтиас фыркает — ну что на это можно ответить? Но Карамон всё ещё смотрит вопросительно.       — Это не мне решать.       — Думаю, так будет лучше. С чистого листа...       — Чистый лист, братец — опасная иллюзия, — ни один из них не слышит, как возвращается маг.       Тика в дверях укоризненно хмурится.       — Прекратите оба. Я в состоянии позаботиться о себе сам. Но если ты, — он садится рядом с Гилом, — решишь забрать меня, — изображает кавычки и смеётся, — сопротивляться я не буду.       — А как же твоя магия?! — вопрос слишком болезненный, чтобы ждать с ним до момента, пока они останутся наедине.       — А меня как мага не определяет умение выписывать завитушки аркана... И магия не держит, — рассеянно откликается он, делая глоток. — О, отлично получилось, попробуй!       Гил покорно отпивает из кружки. У мелиссы пьянящий привкус свободы.       Вот так просто?!