Qing Gu | Цин Гу | Любовный Яд

      Вечером Шэнь Цзяньцин пришёл снова, чтобы принести мне еду. Главная дверь была плотно заперта, а окна, открытые до этого, теперь были закрыты железными решётками.       Пейзаж снаружи распался на мелкие квадраты, окончательно отрезая любую возможность для побега. По сути, он держал меня взаперти.       Взаперти.       Я никогда не думал, что такое может произойти в наше время, и уж тем более со мной. Но говорить с Шэнь Цзяньцином было бесполезно: он не признавал личной свободы, лишь твердил, что здесь всё решает он. Он вёл себя как обезумевший, грубый разбойник.       И ведь когда-то я считал его чистым и добрым, наивным, не испорченным миром. На самом же деле наивными оказались мы, глупцы, не умеющие разбираться в людях.       – Ты не ешь и не принимаешь лекарства? – Шэнь Цзяньцин посмотрел на обед, который принёс раньше: еда и суп были аккуратно расставлены и нетронуты.       Он усмехнулся:       – Объявил мне голодовку?       Я перевернулся на другой бок, повернувшись к нему спиной, делая вид, что его здесь нет. Он мог ограничить мою свободу, но мог ли заставить меня есть или говорить? Я не верил, что он позволит мне умереть здесь от голода. К чему тогда все эти усилия сторожить труп?       Шэнь Цзяньцин поставил дымящуюся еду, которую держал в руках, сделал два шага вперёд и, не обращая внимания на мои попытки сопротивляться, коснулся ладонью моего лба. Его рука была холодной, как кусок льда.       – Вот оно что… Ты слишком ослаб от жара, поэтому не можешь есть. Это моя вина, я был недостаточно внимателен, – пробормотал он мягко, будто между нами была какая-то близость. Но на самом деле нас ничто не связывало.       Шэнь Цзяньцин прошёлся по комнате, затем вернулся к кровати с лекарством и сел рядом.       – Ли Юйцзэ, я дам тебе лекарство. Иди сюда.       Я по-прежнему не шевелился.       Казалось, время застыло. В комнате никто не произносил ни слова, можно было бы услышать, как падает булавка. Я держал глаза закрытыми, тихо ожидая его следующего шага. Но прошла минута, а он всё так же молчал и не двигался.       Я знал, что он не ушёл, его тихое дыхание не прекращалось. Говорят, самое тяжёлое для заключённого это ждать смерти, и теперь я ощущал это на себе.       Спустя мгновение позади раздался тихий смешок, и инстинктивно по одной стороне тела у меня тут же пробежали мурашки. Этот безумец… над чем он смеётся?       Не успел я среагировать, как чья-то сильная рука резко перевернула меня, и чрезмерно красивое лицо Шэнь Цзяньцина внезапно оказалось прямо передо мной. Его глаза налились кровью, в его оскале проглядывались острые клыки, а улыбка была пугающей. Хотя я и был готов к тому, что разозлю его, он всё равно заставил меня вздрогнуть.       – Игнорируешь меня, да? Ни есть, ни пить не собираешься, да?! – сказал он, схватив меня за плечо и стаскивая с кровати.       Меня лихорадило, тело было слабым и ватным, но вспышка отчаянного гнева придала сил. Мы сцепились, и в этой борьбе я ударил Шэнь Цзяньцина по щеке. Удар был несильный, но вполне достаточный, чтобы подлить масла в огонь.       В тёмных зрачках Шэнь Цзяньцина словно вспыхнуло пламя. Он толкнул меня. Я и без того отпрянул, а его сила застала меня врасплох, я рухнул на кровать, и голова с глухим стуком ударилась о жёсткую стену, так что от боли перед глазами потемнело.       Когда тьма рассеялась, Шэнь Цзяньцин стоял с простой фарфоровой чашей в руках. Он шагнул вперёд, подтащил меня к краю кровати и опустился на колени между моих ног. Левой рукой он сжал мой подбородок, болезненно задирая голову. Другой рукой грубо втиснул край чаши, наполненной тёмной жидкостью, мне в рот. Жидкость хлынула внутрь, и рот мгновенно наполнился горечью.       Я яростно мотал головой, толкал его, хватал, щипал, царапал, но не мог сдвинуть его ни на йоту.       Моё горло судорожно сжималось, и жидкость находила путь в желудок через любую щель. Но большая её часть разбрызгалась во время моей борьбы, превратив постель в беспорядок.       Я закашлялся так сильно, что вся грудь заходила ходуном; трахея болела от удушья, носовые ходы были забиты лекарством. Сейчас я должен был выглядеть абсолютно жалким. Но чем более жалким и уродливым я выглядел, тем лучше, подумал я, надеясь, что это заставит Шэнь Цзяньцина отступить.       – Я уже давно хотел это сделать. Ждал этого момента целую вечность, – голос Шэнь Цзяньцина донёсся будто издалека, пропитанный злостью и унижением. – Разве не так ты тогда пил вино «Ланьмэнь»? Ты хоть знал, сколько людей на тебя смотрело? Ты весьма хорош в соблазнении, Ли Юйцзэ!       Сквозь приступы кашля он крепче сжал мою челюсть, свирепо глядя сверху вниз.       Впервые я увидел истинное лицо этого мрачного юноши так близко.       Его слова ошеломили меня, и лишь спустя некоторое время я понял, что он говорит о наших днях в деревне Мяо Дунцзян. Тогда А-Ли предложила мне вино «Ланьмэнь». Она была ниже меня ростом, и, чтобы не касаться её, мне пришлось слегка присесть и запрокинуть голову.       Тот момент точь-в-точь как сейчас. Но внутреннее состояние и обстоятельства были совершенно иными.       Моё сердце мгновенно взорвалось бурей страха; липкое чувство слежки, будто за мной постоянно наблюдают, окутало всё существо. Зловещее чувство, что за каждым моим словом и действием наблюдали из темноты.       – Ты… ты всё время был там…       Брови Шэнь Цзяньцина разгладились, он склонил голову и сказал:       – Конечно, я всегда был там. Ты несколько раз почти меня нашёл. Хотя нет… ты ведь действительно меня нашёл.       Я вспомнил, как он ослепительно улыбнулся мне через толпу в баре в деревне Мяо Дунцзян. Тогда его внешность обманула меня.       Оглядываясь назад, я понимаю, что в той улыбке скрывалась бесконечная тьма, словно жадная змея, затаившаяся в углу.       – Та фотография… это тоже было подстроено? – я вспомнил свой «шедевр». Как же смешно… я так дорожил этим снимком, считая его прекрасным совпадением и собираясь сохранить для Шэнь Цзяньцина.       – Ах да, твоя фотография! – при упоминании о ней Шэнь Цзяньцин заметно оживился, его глаза заискрились. – Ты знаешь, когда ты её достал, ты меня чуть до смерти не напугал!       Я уставился на него в оцепенении.       Но моё молчание его нисколько не смущало, Шэнь Цзяньцин как будто говорил сам с собой:       – Я не оставлял её специально. Просто не думал, что ты увидишь меня так рано! Ли Юйцзэ, разве ты сам не говорил, что судьба предопределена?       Судьба?       Это судьба? Итог его тщательных расчётов и манипуляций, который он называет судьбой. Разве это не смешно?       У меня уже не осталось сил даже на то, чтобы выразить свои эмоции. Волна усталости накрыла меня. Я безжизненно произнёс:       – Что ты во мне нашёл? Шэнь Цзяньцин, мы чужие люди, ты меня даже не знаешь. Что ты нашёл во мне?!       Шэнь Цзяньцин ответил так, словно это было очевидно:       – Разве не ты первым меня соблазнил? В Дунцзяне ты сам пришёл меня искать. На горе Шиди ты умолял меня. Я лишь наблюдал издалека, это ты снова и снова притягивал меня ближе.       Что это за извращённая логика?       – Если я дал тебе повод так думать, то мне очень жаль, это моя вина. Можно я объяснюсь? Я правда не…       – Ли Юйцзэ, – Шэнь Цзяньцин резко перебил меня. Его лицо моментально потемнело, словно он перелистнул страницу книги, перемена настроения произошла в одно мгновение.       С мрачным выражением он сказал:       – Не говори того, что мне неприятно слышать. Мы, мяо, упрямы. Если мы выбрали кого-то сердцем, то не изменим до самой смерти. Ты уже принадлежишь мне, в этой жизни даже не думай избавиться от меня.       Договорив, он выпрямился во весь рост и посмотрел на меня из-под опущенных век. Тёмно-синяя одежда мяо делала его лицо прекрасным, словно выточенным из нефрита, но в моих глазах он был демоном из преисподней.       – Прими лекарство и отдыхай. И не надейся, что твои друзья вернутся, – бросил Шэнь Цзяньцин и вышел, не оглядываясь. Вскоре снаружи щёлкнул замок.       Я сжался в углу кровати, прижавшись спиной к стене, находя в этом крохотное ощущение безопасности. После всего произошедшего кровь хаотично бурлила в жилах, мысли путались, холодный пот пропитал кожу, а температура тела словно падала. Нога всё ещё оставалась без повязки. Правый голеностоп сильно распух, сустав был вывернут, и глубоко внутри пульсировала пронизывающая до костей боль.       Успокойся, успокойся, Ли Юйцзэ, тебе нужно сначала успокоиться.       Я не мог перестать дрожать и только повторял себе: нужно сохранять спокойствие.       Такой ситуации я никогда даже не представлял, у меня не было никакого плана на случай чрезвычайных обстоятельств. Я не мог просто ждать, пока Цю Лу, Вэнь Линъюй и остальные вернутся с помощью; мне нужно было спасаться самому. В любой ситуации полагаться на себя – самый верный путь.       Но с моим нынешним состоянием о самоспасении не могло быть и речи. Я видел силу Шэнь Цзяньцина, возможно, я бы не справился с ним даже в обычном состоянии, не говоря уже о сломанной ноге.       Я понимал, что он задумал. Он намеренно тянул время, не перевязывал и не лечил травму, чтобы моя нога осталась искалеченной навсегда. Несколько раз он странно смотрел на мою раненую стопу, и я уже догадался о его намерениях.       Я не мог просто сидеть и ждать смерти, и травму нельзя было оставлять без лечения. В такой большой деревне Мяо наверняка есть врач или хотя бы кто-то, разбирающийся в медицине. Самое главное сейчас вылечить ногу и не допустить инвалидности. Иначе потом я не смогу сбежать.       Чтобы добиться этого, мне всё равно придётся положиться на… Шэнь Цзяньцина.       Я стиснул зубы, сердце наполнилось горечью.       Склонить голову перед человеком, который надругался надо мной, да ещё и умолять его о помощи казалось хуже смерти. Когда достоинство сломлено и втоптано в грязь, вернуть его почти невозможно.       Нет, Ли Юйцзэ, что такое достоинство? По сравнению с тем, чтобы провести здесь всю жизнь в заточении, что вообще значит достоинство?! Если я выберусь, вернусь в свой мир, в цивилизованное общество, то кто узнает, что здесь произошло? Я всё ещё могу жить как прежде, идти по намеченному пути.       Я могу притвориться, что ничего не было.       Нет, нет… если никто не знает… значит ли это, что этого не было? Всё существующее оставляет след. Правда может выйти наружу!       – А-ах…       Безвыходность положения и внутренний разлад терзали меня, голова раскалывалась от боли. Я схватился за голову, вцепился в волосы и медленно сполз вниз, рухнув в постель.       Кровать была влажной после недавней борьбы и сильно пахла лекарственными травами. Мне уже было не до этого, я просто хотел спать.       Просто уснуть. Оставить неразрешённые мысли на завтра. Сейчас просто выспаться.       Я уткнулся лицом в одеяло, словно пытаясь спрятаться, скрывая свои слабые слёзы.