Qing Gu | Цин Гу | Любовный Яд

      На следующий день я неожиданно не увидел Шэнь Цзяньцина.       Я проснулся очень рано, и, открыв глаза, почувствовал ломоту в спине и пояснице. Всю ночь я пролежал, свернувшись под одеялом в позе эмбриона.       Пятно от лекарства на постели давно высохло, превратившись на матрасе в тёмный, жёсткий, неровный круг, от которого исходил слабый горький запах. Это выглядело абсурдно и нелепо.       Не знаю, то ли благодаря моему крепкому организму, то ли из-за небольшого количества лекарства, которое Шэнь Цзяньцин влил в меня вчера, но жар спал. Температура вернулась к норме, силы постепенно наполняли тело, но неизменной оставалась лишь травма ноги.       Я встал с кровати и, прихрамывая, подошёл к окну, пытаясь расшатать решётку посередине. Она была очень прочной, сколько ни старался, не появилось ни малейшего признака, что она поддаётся.       Раньше на подоконнике было лишь несколько пазов, но теперь ради меня в них установили несгибаемые железные прутья.       Когда я только приехал сюда, я шутил, что, если на это окно поставить решётку, оно будет выглядеть как тюремное. Никогда бы не подумал, что это действительно станет правдой.       Я снова сел на кровать, чувствуя бессилие, и сделал несколько глубоких вдохов. Раздражение тянулось за мной, словно тень. Раненое место на правой ноге начало зудеть. Славный признак того, что рана медленно заживает. Если не вправить сустав и не перевязать его как следует, в будущем это обязательно скажется.       У меня больше не было выбора, мне придётся полагаться на Шэнь Цзяньцина.       Это осознание наполнило меня противоречием и болью. Я презирал такую слабую версию себя, но ещё больше ненавидел виновника всего происходящего.       В этот момент от двери послышался звук поворачивающегося замка. Моё сердце инстинктивно подпрыгнуло, дыхание перехватило, звон железных запоров уже стал для меня условным рефлексом.       Дверь со скрипом открылась, и внутрь вошла высокая фигура.       Это был не Шэнь Цзяньцин.       Слова, уже поднявшиеся к горлу, мгновенно застряли. В сердце поднялось странное облегчение, словно приговорённому к смерти внезапно объявили об отсрочке казни. Я мог ещё немного отложить встречу с Шэнь Цзяньцином.       Мужчина был одет в простую серо-зеленоватую одежду народа мяо, лишь с круговым узором на лацкане, совсем не так, как у Шэнь Цзяньцина, увешанного звенящими серебряными украшениями. Кожа у него была тёмная, видно, что он привык работать в поле. Простое, честное лицо, квадратная челюсть и очень пухлые губы.       Спустя всё это время я наконец увидел новое лицо и невольно почувствовал и радость, и нервозность:       – Эй… здравствуйте!       Он проигнорировал меня, занятый тем, что ставил на стол принесённую еду.       Подпрыгивая на левой ноге и осторожно держа правую на весу, я подскочил к нему и с надеждой сказал:       – Я хочу выйти! Выпустите меня!       С этими словами я поспешил к двери.       Но не успел даже коснуться её края, как мужчина схватил меня за ворот.       – Донг ну!       Он сказал что-то, чего я не понял, затем с неоспоримой силой втянул меня обратно в комнату. Он быстро повернулся и вышел, закрыв за собой дверь.       Я допрыгал до двери и стал колотить в неё. Хотя знал, что он меня не поймёт, я упрямо продолжал бесполезные попытки вразумить его:       – Я не хочу здесь быть! Это незаконное лишение свободы, вас посадят! Выпустите меня!       Мужчина быстро запер дверь и ушёл. Сколько бы я ни стучал, ни кричал, ни ругался никто не обращал внимания.       Никто не мог понять моего нынешнего бессилия и отчаяния.       Стоило правой ноге коснуться пола, как её пронзила острая боль. Левая нога, на которую приходился весь вес тела, быстро устала и заныла. Я прислонился к двери и медленно опустился на пол, уткнувшись лицом в ладони.       Люди здесь меня не понимали, а даже если бы и понимали, вряд ли захотели бы помочь.       Что мне делать…?       И выбрались ли Цю Лу и остальные? Правда ли то, что вчера говорил Шэнь Цзяньцин, или он просто пытался меня запугать? Если их заразили Гу, что тогда со мной?       При этой мысли меня прошиб холодный пот.       А-Ли как-то случайно обмолвилась, что мяо с горы Шиди умеют использовать Гу. Слова Шэнь Цзяньцина это тоже подтверждали. Может ли быть… Может ли быть такое, что я уже заражён Гу?       Чем больше я думал, тем сильнее падал духом, чувствуя ледяную пустоту. Спустя неизвестное время я с трудом поднялся и, нащупывая путь, добрался до стола.       Вчерашнюю еду убрали, заменив свежими блюдами. Клейкие рисовые лепёшки, вяленое мясо и рис, всё с ярко выраженным колоритом мяо.       Я почти ничего не ел и не пил весь вчерашний день и теперь сильно проголодался, желудок уже не раз урчал. Но, глядя на еду, я не чувствовал аппетита. В горле стоял ком, во рту ощущалась горечь.       После долгих колебаний я взял кусок рисовой лепёшки, положил в рот и забрался обратно на кровать.       Лепёшка должна была быть сладкой, с коричневым сахаром внутри. Но для меня она была словно воск, я не чувствовал вкуса.       Полежав немного, я неожиданно снова уснул. Когда проснулся, небо за окном уже было расчерчено алыми полосами. Солнце, скрытое за облаками, медленно и неохотно опускалось за горы.       Дверь снова распахнулась, и послышались лёгкие шаги. Я подумал, что это тот же житель деревни, что утром, и лениво лежал на кровати, не желая двигаться или обращать внимание.       Поэтому, услышав голос, я был совершенно ошеломлён.       – Ты… обед… не ел… да?       С запинками, но это были китайские слова, которые я мог понять, и по голосу было ясно, что это девушка!       Я так обрадовался, что чуть не расплакался. Я перевернулся, сел и оглянулся.       У двери стояла стройная, изящная фигура. За её спиной было небо, залитое багряными облаками, закат над горами и усталые птицы, возвращающиеся в гнёзда. И вся эта безграничная красота словно заключалась в лёгкой ямочке на её щеке: стоило взглянуть на её утончённое лицо, как всё вокруг меркло.       Я вспомнил её имя: Вань Ин.       Сердце дважды сильно ударило от того, что давно не слышал знакомые китайские слова, но и от тревоги: а вдруг меня ждёт такое же холодное отношение, как утром от жителя деревни Мяо?       Вань Ин наклонила голову:       – Тебя зовут… Ли Юйцзэ…? Почему… не говоришь? Мой китайский… плохой… ты… не понимаешь?       Я широко раскрыл глаза и нерешительно сказал:       – Понимаю! Ты… я… Ты знаешь моё имя?       – Раньше… слышала… как тебя так называли… я думаю… это твоё имя, – глаза Вань Ин хитро загорелись.       Так вот оно что… Сразу столько всего хотелось сказать, что я не знал, с чего начать. Собравшись с духом, я в последний раз с надеждой спросил:       – Ты можешь выпустить меня отсюда?       Вань Ин вошла в комнату, закрыла за собой дверь и покачала головой:       – Нельзя. Если я тебя отпущу… Шэнь Цзяньцин… очень рассердится. Когда он сердится… последствия… очень плохие.       Я так и знал. Здесь никто не будет на моей стороне и не поможет.       Вань Ин увидела моё побледневшее лицо и улыбнулась:       – Шэнь Цзяньцин… тебе нехорошо?       Хорошо ли мне? Как она вообще могла задать такой вопрос? Стоит один раз взглянуть на моё плачевное и растрёпанное состояние, разве ответ был не очевиден?!       Подожди… разве ей не нравится Шэнь Цзяньцин? Она должна была бы злиться, увидев меня, а она спокойна. Я подумал: учитывая, что Шэнь Цзяньцин полон лжи и притворства, возможно, всё, что он говорил раньше, было просто выдумкой ради сочувствия.       – Куда ушёл Шэнь Цзяньцин? – спросил я, уклоняясь от ответа.       – Не надо… беспокоиться о нём. Он пошёл ловить… предателя, – сказала Вань Ин.       Последнее слово «предатель», слетевшее с её губ, звучало непередаваемо жутко.       Да какое мне дело? Если он там погибнет, то так ему и надо, злорадно подумал я.       Я помолчал, затем спросил:       – Предателя?       – Скоро… вернётся.       Сразу после нашего отъезда в деревне Мяо обнаружился предатель? Какое совпадение! Я продолжил:       – Какого предателя?       Но Вань Ин загадочно улыбнулась:       –Не могу… сказать. Предатель… есть предатель.       Сказав это, она встала, собираясь уйти.       – Подожди! – окликнул я Вань Ин.       Сам не понял, что на меня нашло, сказал быстрее, чем подумал. Может, я слишком устал от одиночества и отчаянно нуждался в собеседнике. А может, хотел задержать её, надеясь найти возможность для побега.       Вань Ин обернулась, с любопытством глядя на меня.       С этого ракурса её профиль немного напоминал Шэнь Цзяньцина.       Я лихорадочно перебирал мысли и наконец нашёл тему:       – У тебя очень хороший китайский. Ты бывала снаружи? Общалась с людьми извне?       Тема вышла ужасно неловкой. Как только я это сказал, у меня промелькнула мысль: она определённо не захочет иметь со мной дело.       – Где хороший? У Шэнь Цзяньцина… вот у него действительно хороший! – сказала Вань Ин с показным пренебрежением, хотя в глазах мелькнула довольная искорка. – Я никогда не была снаружи. Меня учил Шэнь Сыюань, ах най.       Я сразу уловил важную деталь.       – Шэнь Сыюань… ах най?       – Это значит «дядя по браку».       Я замер, в голове возникло тревожное предположение, но всё же уточнил:       – Шэнь Сыюань отец Шэнь Цзяньцина?       Вань Ин кивнула так, будто это очевидно:       – Шэнь Цзяньцин стал исключением. Уже сотни лет мы не вступаем в браки с чужаками. Он первый ребёнок от союза мяо и ханьца.       Вань Ин называла отца Шэнь Цзяньцина «дядей по браку».       По спине пробежал холодок, и мне даже захотелось рассмеяться.       Говорил ли мне Шэнь Цзяньцин правду, хотя бы раз? Он утверждал, что Вань Ин и вождь пользуются властью, чтобы давить на него, постоянно его преследуют и даже посягают на его имущество, из-за чего он вынужден был уйти в лес. Но на самом деле Вань Ин его двоюродная сестра, а вождь, если я не ошибаюсь, его дед по материнской линии!       С самого начала было ли в этом человеке хоть что-то настоящее?       Сплошная ложь, обман слой за слоем. Я чувствовал такую вину после того, как отверг его, даже фантазировал: будь он девушкой, возможно, я бы… Теперь же я лишь рад, что не совершил ужасной ошибки в минуту помутнения.       В какой-то момент Вань Ин ушла, возможно, увидела, что я погрузился в свои мысли, и заскучала. В любом случае дверь снова заперли, и комната быстро погрузилась во тьму.       Вообще-то, Шэнь Цзяньцин оставил в комнате свечи, но я был так измотан, что не хотел ни говорить, ни даже шевелиться.       Каждый вдох казался тратой сил, требующей всего моего остатка энергии.       Я молча сидел на кровати, позволяя темноте постепенно поглощать меня.