Qing Gu | Цин Гу | Любовный Яд

      Шэнь Цзяньцин обнаружил, что мной довольно удобно и легко командовать. Весь последний месяц мои дни полностью вращались вокруг него. То ему нужна вода, то лекарство, иногда ему надоедало лежать и хотелось поболтать, в другой раз его одеяло упало, а он не мог его поднять. Самым возмутительным было, когда он позвал меня в комнату, только чтобы сказать, что у него чешется спина, и он хочет, чтобы я её почесал!       Говорят, что если болезнь затянулась, у постели не останется почтительных сыновей¹. Несколько раз я хотел просто игнорировать его, но в конце концов уступал его настойчивым призывам. ¹久病床前无孝子 (jiǔ bìng chuáng qián wú xiàozǐ) — знаменитая поговорка. Дословно: «Перед кроватью того, кто долго болеет, нет почтительных сыновей». Смысл в том, что даже самый любящий человек рано или поздно устаёт ухаживать за тяжелобольным.       – Юйцзэ-агэ! Юйцзэ-агэ!       – Юйцзэ-агэ, ты здесь? Ты меня слышишь?       Прямо как сейчас. Я услышал голос Шэнь Цзяньцина из главного зала, призывающий меня поскорее появиться перед ним.       На этот раз голова чешется или спина? Он всегда находил что-то, чтобы меня позвать.       Я вошёл и прислонился к дверному косяку.       – Что такое?       Шэнь Цзяньцин опирался на спинку кровати, его волосы до плеч были распущены, и на мгновение он показался нежной молодой девушкой, хотя я знал, что это не так. Царапины на его лице зажили, но тот глубокий порез действительно оставил шрам. От уголка правого глаза до скулы, шрам был не очень заметным, но имел бледно-красноватый оттенок, который трудно было игнорировать.       – Подойди ближе. – Шэнь Цзяньцин слабо поманил меня, выглядя так, будто всё ещё был очень хрупким.       Вспоминая прошлый опыт, я сделал два шага вперёд, но всё же сохранил безопасную дистанцию.       – Что такое? Где чешется на этот раз?       Шэнь Цзяньцин покачал головой и вздохнул:       – Ты чувствуешь какой-нибудь запах?       Я инстинктивно принюхался, оглядываясь по сторонам, но не почувствовал никакого странного запаха.       Тогда Шэнь Цзяньцин сказал:       – Подойди немного ближе.       Я с подозрением посмотрел на него и сделал ещё шаг вперёд.       – Теперь чувствуешь?       Я осторожно принюхался, но снова ничего не уловил.       Шэнь Цзяньцин прикусил нижнюю губу и пробормотал:       – Ты... ничего не чувствуешь? Мой запах?       Какой у него может быть запах?       Шэнь Цзяньцин перестал притворяться и сказал прямо:       – Я так давно не мылся и чувствую себя очень некомфортно. Юйцзэ-агэ, пожалуйста, помоги мне!       Вот чего он ждал: он хотел, чтобы я помог ему помыться... помыться?       Мы оба были мужчинами, у него ничего не было, чего не было бы у меня, и я часто ходил в университетскую баню. Но при мысли о Шэнь Цзяньцине мной овладела необъяснимая паника. Он и я... по доброй воле или нет, мы были близки много раз, но именно из-за этого я чувствовал себя ещё более неловко.       – Твои раны всё ещё нельзя мочить... – попытался я найти оправдание, чтобы отказать ему.       Шэнь Цзяньцин сказал:       – Они уже зажили! Даже корочки почти отпали!       Услышав это, я ответил:       – Раз ты уже поправился, значит, я тебе больше не нужен?       – Но мои суставы и кости всё ещё немного болят. – Шэнь Цзяньцин пошевелил вывихнутой правой рукой и добавил: – И я не могу её поднять. Больно, когда поднимаю. Ммм, да, точно.       Закончив, он нахмурился, уголки его глаз опустились, выражая жалкий вид:       – Просто помоги мне обтереться, хорошо?       Моё сердце смягчилось, и мне пришлось пойти вскипятить воду и сделать приготовления.       В свайном доме не было ведра, только деревянный таз, больше обычных пластиковых. Я наполнил таз горячей водой и приготовил тряпку.       Шэнь Цзяньцин уже сидел на кровати, глядя на меня с надеждой. Смирившись, я шагнул вперёд, наклонился и потянулся к пуговицам на его воротнике. На нём была не обычная одежда мяо, а длинный льняной халат. Однако пуговицы на этом халате были очень тугими, а я был наклонён, поэтому мне было трудно приложить усилие. Я возился долгое время, но не мог их расстегнуть.       Шэнь Цзяньцин слегка приподнял подбородок, его стройная, бледная шея оказалась прямо перед моими глазами. Мне и так было трудно расстегнуть его рубашку, но при виде этой нефритово-нежной кожи моё сердце забилось ещё сильнее. Чем больше я спешил, тем больше пуговицы застревали.       Внезапно мою руку крепко сжали. Я поднял взгляд и встретил глаза Шэнь Цзяньцина. Его глаза были тёмными и глубокими, тая в себе бурлящие эмоции. Его голос тоже был низким, словно с крючком:       – Юйцзэ-агэ... у меня от тебя мурашки.       Я уставился на него пустым взглядом, внезапно осознав, что шрам на его лице, казалось, нисколько не портил его внешность. Напротив, он добавлял загадочного очарования.       Тук, тук, тук…       Оглушительный звук раздался рядом с моими ушами. Потребовалось много времени, чтобы с ужасом осознать, что это было моё собственное сердцебиение!       Я пришёл в себя, отдёрнул руку и отступил на два шага:       – Твоя рука явно может подниматься сама.       Шэнь Цзяньцин с досадой посмотрел на свою руку, затем на моё решительное лицо. В конце концов, ему пришлось самому снять свою тонкую верхнюю одежду.       Была уже середина лета, и после сильного дождя жара быстро вернулась. Как только он сбросил свой длинный, тонкий халат, его стройное, но крепкое телосложение обнажилось. Возможно, из-за возраста, тело Шэнь Цзяньцина было где-то между юностью и взрослостью, стройное, но не хрупкое, с тонкой, длинной фигурой, покрытой тонким слоем мышц. И всё же у меня не было сомнений в силе, которую такое тело могло высвободить за мгновение, я испытал это на себе.       Шэнь Цзяньцин небрежно бросил свой длинный халат к ногам и затем сказал:       – Спину мне и вправду самому не протереть.       – Тогда я помогу тебе только со спиной, – сказал я, выжимая тряпку и шагнув вперёд.       У Шэнь Цзяньцина были широкие плечи и узкая талия. Его мышцы не были чрезмерно развиты, но были пропорциональны. Однако его обнажённая спина была покрыта шрамами, большинство из которых уже зажили, оставив после себя тёмно-коричневые струпья.       Самый глубокий шрам был на лопатке, он почти обнажал кость, и на воле его непременно нужно было бы зашивать. Но медицинское мастерство Лу Ци было превосходным, а восстановление Шэнь Цзяньцина сильным, так что теперь это был просто тёмно-красный рубец.       Все эти травмы были получены только для того, чтобы добыть для меня то лекарство?       Моё сердце сжалось до боли, будто его укололи стальными иглами.       До этого я говорил себе не раз, что это был его собственный выбор, я не просил его делать это. Каждый должен нести ответственность за свои слова и поступки, и мне не нужно было заботиться о решениях Шэнь Цзяньцина. Так что я мог сочувствовать его травмам, но совершенно не винить себя.       Но когда эти шокирующие шрамы предстали перед моими глазами, я начал представлять, как он упал с обрыва, гадая, боялся ли он в тот момент.       – Ты жалеешь? – внезапно спросил я.       Шэнь Цзяньцин сразу понял мой внезапный вопрос и тихо усмехнулся:       – Я никогда не жалею ни о чём, что делаю.       Никогда не жалеет?       Я не знал, радоваться или печалиться. Я просто вдруг вспомнил, что он был первым и пока единственным человеком, который был готов рисковать своей жизнью ради меня.