Qing Gu | Цин Гу | Любовный Яд

      У Шэнь Цзяньцина был очередной приступ безумия.       Его слова были полны злобы, и я, естественно, не поверил, что он способен на что-то хорошее. Пользуясь тем, что на мгновение он ослабил хватку на моей руке, я напрягся, повернулся и изо всех сил впился зубами ему в предплечье.       – С-с-с…       Шэнь Цзяньцин болезненно втянул сквозь зубы воздух, но даже не шелохнулся, словно позволяя мне кусать его и дальше. Ожесточившись, я нахмурился и продолжал сжимать челюсти всё сильнее, вымещая в этом укусе всю свою обиду и ярость. Вскоре во рту начал распространяться солоноватый привкус с металлическим оттенком.       Это был вкус крови.       Шэнь Цзяньцин будто не чувствовал боли: он просто вытянул руку, отдавая её на растерзание. Но я всё же не был по-настоящему жестоким человеком и не смог бы заставить себя вырвать кусок плоти. В конце концов мне пришлось с досадой разжать зубы.       На его стройном, бледном предплечье чётко виднелось кольцо зубов. Кожа была прокусана, и из раны сочилась свежая кровь.       Мне уже было плевать на последствия, и я в открытую, вызывающе уставился ему прямо в глаза.       Однако ожидаемого гнева не последовало, напротив, Шэнь Цзяньцин мягко и нежно мне улыбнулся. На мгновение перед глазами вспыхнули его прежние улыбки: когда мы только познакомились, когда он заботился о нас в тех домах на сваях, когда сопровождал нас в деревню мяо... Эти моменты, которым я когда-то не придавал значения, наслоились на реальность, и у меня волосы на теле встали дыбом.       И именно в этот миг, когда меня пробрал смертный холод, он произнёс:       – Юйцзэ-агэ, это твой новый подарок для меня?       Во рту стоял вкус крови, к горлу подступала тошнота, но я, превозмогая себя, холодно усмехнулся и сквозь зубы вытолкнул слово, которое так долго не решался произнести вслух:       – Псих!       Зрачки Шэнь Цзяньцина сузились, и его брови нахмурились. На мгновение он задумался, словно вспоминая что-то давно прошедшее. Но в конце концов ничего не сказал, вместо этого немедленно начал действовать.       Шэнь Цзяньцин шагнул вперёд, поднял ногу и с силой надавил коленом мне на поясницу, прижимая меня к кровати. Я не мог пошевелиться. Затем отчётливо слышался звук раздираемой ткани.       Двумя-тремя быстрыми движениями он грубо разорвал простыню, схватил меня за запястье и собрался привязать его к столбику деревянной кровати.       Когда я попытался вырваться и ударить его, он перехватил мой кулак и прошептал с угрозой:       – Не доводи меня!       – Кто из нас довёл до того, что мы оказались сегодня в таком положении?!       Мой хриплый крик затих, оставив после себя оглушительную тишину. Лишь наше дыхание тяжёлое, прерывистое переплеталось в воздухе, словно какая-то нелепая, издевательская гармония.       Только в это мгновение, когда я отвлёкся, Шэнь Цзяньцин воспользовался возможностью и связал мои запястья. Я стал похож на лягушку в лаборатории, лёжа на спине и ожидая вскрытия.       Шэнь Цзяньцин собрал свои длинные волосы, растрепавшиеся во время нашей борьбы, и посмотрел на меня, беспомощно сопротивляющегося, сверху вниз.       Я не хотел уступать ему и знал, что он не станет легко меня развязывать, поэтому просто повернул лицо к стене, больше не глядя на него.       Возможно, мой взгляд, острый и холодный, как осколок льда, ранил его, а может, мой яростный выпад действительно подействовал: Шэнь Цзяньцин не стал спорить. Он лишь холодно усмехнулся, отпустил меня и направился к выходу. Но, сделав всего несколько шагов, внезапно замер.       Я услышал шорох в углу комнаты. Лихорадочно перебирая воспоминания, я вспомнил: там лежали травы для отпугивания насекомых, которые когда-то оставила мне Вань Ин. Тогда я был слишком напуган и не стал их разбрасывать, а просто аккуратно припрятал в углу.       Вскоре я услышал скрежет зубов Шэнь Цзяньцина:       – Похоже, ты неплохо проводил время, пока меня не было. Кто был так добр к тебе? Кто дал тебе эти травы от насекомых?       Это и вправду были те самые травы. А ведь раньше я неправильно понимал Вань Ин, думая, что она не желает мне добра. Зная безумный нрав Шэнь Цзяньцина, я понимал: стоит мне произнести её имя, и у неё точно будут неприятности. С этой мыслью я закрыл глаза, притворившись мёртвым, и отвернулся к стене, не проронив ни слова в ответ.       В следующее мгновение мою челюсть схватили, хватка Шэнь Цзяньцина была такой сильной, будто он пытался раздавить меня насмерть. Я невольно открыл глаза, чтобы посмотреть на него, и увидел, что его глаза полны пламени ревности, готового поглотить его целиком.       – Можешь не говорить, я и так знаю. В деревне только Лу Ци возится с травами. Это тот придурок А-Сун тебе их дал? Я же говорил тебе, Ли Юйцзэ: ты мастерски умеешь соблазнять людей.       Любой, кто услышал бы подобное, пришёл бы в ярость! Если бы я не понимал, что силы не равны, я бы, не раздумывая, со всей дури заехал кулаком по этой физиономии!       – Перестань судить меня по своим грязным мыслям! – Моя грудь болела от гнева. – Кроме тебя, у кого ещё мозги забиты всякими... – я не хотел произносить эти грязные слова.       А-Сун превратился в то, во что превратился, а этот безумец умудряется подозревать нас в какой-то связи. Просто смехотворно!       Шэнь Цзяньцин впился в моё лицо подозрительным взглядом, пытаясь отыскать хоть малейшую зацепку или тень вины.       Я посмотрел на него в ответ открыто и честно.       К счастью, он не стал дальше допытываться о происхождении трав, развернулся и вышел из комнаты.       Однако его последний взгляд был настолько странным, что я не верил, будто он уйдёт просто так.       И действительно, за дверью снова раздалась серия неторопливых шагов, словно барабанная дробь, отбивающая ритм на моём сердце.       Что бы он ни хотел сделать, я не буду ему отвечать. Пообещал я себе. Когда он поймёт, что иметь со мной дело так же скучно, как с трупом, то сам по себе угомонится.       Но, войдя в комнату, он не произнёс ни слова.       В помещении стало так тихо, что было слышно, как падает иголка.       Говорят, что смерть не так страшна, как процесс её ожидания.       Шло время, моё сердце замирало всё сильнее и сильнее, пока я не выдержал и не открыл глаза, чтобы посмотреть на него. В этот самый момент внезапно раздалась резкая механическая мелодия.       «Динь-линь, динь-линь-линь!»       Я опешил. Первой мыслью было, что звук до боли знаком, и лишь спустя мгновение до меня дошло: это же звук включения моей камеры!       Что он задумал?       Шэнь Цзяньцин поднял голову и, встретившись со мной взглядом, вдруг как-то совсем по-детски изогнул губы в приторно-сладкой улыбке:       – Юйцзэ-агэ, ты же любишь играть с этой штукой? Почему у тебя сейчас такое печальное выражение лица? Ты не рад?       С этими словами он шагнул ко мне и принялся водить чёрным дулом объектива по моему телу, словно прицеливаясь!       Я мгновенно оцепенел от ужаса.       Впервые в жизни объектив камеры показался мне таким зловещим и пугающим. Он походил на бездонную чёрную дыру, готовую поглотить человеческую душу.       Я снова попытался вырваться, но мои запястья были крепко связаны. Я долго и безуспешно боролся, извиваясь на кровати, как насекомое, но это не давало никакого эффекта.       – Ты… ты не имеешь права так поступать… – дрожащим голосом выдавил я, глядя на Шэнь Цзяньцина.       – Мне так нравится, когда ты на меня смотришь. – Голос Шэнь Цзяньцина был мягким, а его поведение нежным. Как раз когда я подумал, что он только пытается меня напугать, весь его облик внезапно стал леденящим. – Но почему я не могу? Ты принадлежишь мне, Ли Юйцзэ.       Он произнёс это как нечто само собой разумеющееся, будто я и вправду с самого начала был его собственностью, вещью, которой он волен распоряжаться как угодно.       – Отпусти меня! Псих! – сорвался я на крик.       – Не смей называть меня психом! – Шэнь Цзяньцин резко вцепился мне в подбородок, обрывая все слова. – Отец, когда у него случались припадки, только и делал, что орал: «Псих!». Ты ведь не повторишь его ошибок, верно, Юйцзэ-агэ?       Я забыл как дышать, просто тупо глядя на него. Мольбы и гнев Шэнь Сыюаня в устах его матери А Цин были всего лишь «приступом». Так Шэнь Цзяньцин мог верить, что они любили друг друга, а его отец просто иногда «болел приступами», что доставляло семье небольшие неудобства.       Лишь спустя долгое время я пришёл в себя и обнаружил, что меня колотит крупная дрожь. На улице стояла середина лета, но мне было холодно, и этот холод шёл из самой глубины души.       Увидев, что я успокоился, Шэнь Цзяньцин наконец убрал руку с моего подбородка. Но его холодная рука не покинула моё тело, она просто скользнула вниз, к моему воротнику. Его пальцы были очень ловкими: стоило ему слегка потянуть, как пуговицы расстегнулись, обнажая мою грудь.       – Пожалуйста, не надо… – взмолился я.       Одной рукой Шэнь Цзяньцин держал камеру. Его лицо скрылось за чёрным корпусом, остался виден лишь алый рот. Тонкие губы шевелились, а голос звучал пугающе невинно и в то же время беспощадно:       – Разве ты не полон решимости уйти? Если ты действительно уйдёшь однажды, тебе придётся оставить мне что-то на память, верно? Ты так не думаешь, Юйцзэ-агэ?       Его холодные пальцы, как ловкие змеи, свободно бродили по моему телу, словно эта форма действительно принадлежала ему, чтобы он мог манипулировать ею по своему желанию.       – А ведь я видел такое в деревне Дунцзян. То, что внутри камеры, может превращаться в тонкий листок бумаги, который можно держать в руках. – Шэнь Цзяньцин внезапно убрал камеру, очень серьёзно глядя на меня, словно тот день действительно наступил. – Как удивительно! Когда это время придёт, не волнуйся, я запомню всех, кто смотрел в твою камеру, и заставлю Хунхуна лично выкусить им мозги.       Я дрожал всем телом, не в силах вымолвить ни слова.       Демон продолжал шептать:       – Так что не волнуйся и не будь таким напряжённым. Ну же, расслабься…       Это была самая долгая и мучительная ночь в моей жизни. Спустя много лет, просыпаясь в холодном поту посреди ночи, я снова и снова возвращаюсь в тот момент, и чувство удушья, похожее на утопление, и беспросветное отчаяние вновь сковывают меня по рукам и ногам.       В конце концов, я уже не помнил, провалился ли я в беспамятство или просто уснул, я даже не заметил, когда Шэнь Цзяньцин ушёл.       Где-то на грани сна и реальности я, кажется, начал видеть сны.       Сновидения - это проекция подсознания, отражающая наши самые глубокие желания или страхи. Но я никогда не любил сны: будь они хорошими или плохими, они всегда оставляли после себя лишь чувство изнеможения.       Мне почудилось, будто я вернулся в тот день, к подножию дома на сваях, когда впервые показывал Шэнь Цзяньцину, как пользоваться камерой.       Густой, зелёный лес был таким тёмным, что казался почти чёрным, и шелест листьев на ветру был совершенно беззвучен.       А Шэнь Цзяньцин поднял свои невинные, полные любопытства глаза и уставился на меня. В его зрачках отражался только я, и он смотрел на меня с пугающей сосредоточенностью.       – Ты не мог бы научить меня... как этим пользоваться?       Нет! Нет! Нет!       Странно... почему какой-то голос надрывно кричит мне прямо в ухо?       Я растерянно огляделся, но ничего не было, только красивое и утончённое лицо Шэнь Цзяньцина.       – Конечно, можешь попробовать подержать её.       Я протянул камеру Шэнь Цзяньцину и шаг за шагом начал объяснять, как ею пользоваться. Но в глубине души то и дело вспыхивали беспричинная тревога и страх.       – Что случилось? – спросил Шэнь Цзяньцин.       Я улыбнулся и ответил:       – Ничего.       Услышав это, Шэнь Цзяньцин погрузился в изучение устройства. Он был очень сообразительным: стоило мне показать один раз, как он всё усвоил.       – Ли Юйцзэ! – внезапно окликнул он меня.       Я стоял, прислонившись к перилам галереи, и инстинктивно повернул голову на зов.       Шэнь Цзяньцин держал в руках чёрную камеру. Его лицо скрылось за бездонным тёмным объективом, и видны были лишь ярко-алые губы.       Этот тёмный, пустой объектив камеры необъяснимо внушал страх, как чёрная бездна, готовая поглотить душу человека!       Он слегка разомкнул тонкие губы и сказал:       – Не будь таким напряжённым. Ну же, расслабься…       Мои зрачки мгновенно расширились, сердце бешено заколотилось, а в ушах раздался гул. В то же мгновение всё перед глазами закружилось, исказилось и начало чернеть… Весь мир, не оставив мне ни шанса, внезапно рухнул в эту чёрную пропасть!       Это был сон!       Я резко открыл глаза.