Последний путь

Ангел сидела на корточках в тени ворот, завернувшись в найденную брезентовую ткань, и слушала. В голове крутилась мысль: «Если он не появится в течении часа, придется двигаться дальше». Она встала, решила размять затекшие конечности. Достала из портсигара последнюю сигарету, вышла погреться под солнышко. Табачный дым лился сквозь пальцы. Пахло свежестью, которая вскоре сменится жарой. Глаза засекли движение. На краю видимости, где-то в конце улицы, продвигалась еле заметная фигура. Сначала накатил страх. Рука сама потянулась потушить тлеющий бычок. Но она замерла, всматриваясь. И смогла разглядеть расплывчатое пятно получше. Старый М35 медленно, как раненый зверь, крался по улице, издавая минимум звуков. Ангел смотрела на это, не произнеся ни звука. Когда грузовик стал приближаться, она поднялась, сняв автомат с плеча. Нельзя было исключать вариант угона. Сердце отчаянно стучало, разрываясь между надеждой и холодной осторожностью. Заняв позицию в тени ворот, она стала ждать, палец лежал на спусковой скобе. Когда металлический зверь поравнялся с ней, она наконец смогла разглядеть за пыльным стеклом знакомую балаклаву и тёмно-зелёную куртку. Гоуст. Сил радоваться не было — ночной ужас забрал последние силы. Она опустила автомат и медленно, почти не дыша, зашагала в его сторону. Заглушив двигатель, горе-шофёр вылез из кабины. Он был усталым, покрытым песком и грязью с головы до ног, но живым. Они стояли друг напротив друга в наступившей тишине, не в силах подобрать слова. — Не смог приехать. Видел конвой, решил дождаться утра… — он отвел взгляд. Его рука сжимала ключи. Стальной брелок в виде маленькой, грубо отлитой птички беспомощно болтался внизу. Ангел молча смотрела на него, на грязь на его куртке, на усталое напряжение в плечах. Все её ночные страхи — что он мёртв, что бросил её, — разбились об эту простую, жуткую реальность. Он не предатель. Он просто солдат, переживший очередную бессонную ночь. — Они проезжали мимо. Единственное, что я поняла, что мы чуть не наткнулись на сектантов — она неопределенно кивнула в сторону, откуда приехали ночные гости. Гоуст на секунду задумался, перебирая базу данных в своей голове. После, он поднял взгляд на Ангел. — Я понял. — он не стал объяснять, но новость о сектантах вызвала у него горькое отвращение и напомнило о незаконченном деле. — Значит, нам пора. Быстро. — его голос не терпел возражений. — Они редко путешествуют в одиночку. Если это их разведка, основной отряд может быть рядом. Ангел не стала спорить. Ей тоже хотелось как можно скорее убраться из этого места. Она откинула сиденье в кабине и вытащила оттуда старенький, но исправный портативный компрессор, всегда бывший частью её «тревожного чемоданчика». — Облегчим себе жизнь, — пробормотала она, подключая клеммы к аккумулятору. Через несколько минут она собрала систему из шлангов и канистр. Благо, ночью было достаточно времени для подготовки. Напористый рёв компрессора нарушил утреннюю тишину, зато уже через десять минут, все их запасы были не просто отстояны, а идеально отфильтрованы и готовы к заправке. - Гоуст! В гараже я собрала много полезных вещей, можешь в машину закинуть? Там коробка у выхода лежит. – она привыкла брать от жизни все, что могло представлять хоть какую-то ценность. Будь у неё такая возможность, она бы увезла и цистерну с остатками дизеля, но их возможности были ограничены. Молчаливый спутник не стал сопротивляться. Пока она возилась с канистрами и фильтрами, его взгляд то и дело цеплялся за причудливую конструкцию и за бегающую вокруг неё девушку. Её энергия в этом мёртвом месте казалась почти неестественной. «Чудачка» — мысль пронеслась тихо, беззлобно. Он неопределённо мотнул головой, задумавшись о чём-то своём. В глаза бросилась бутылка с растворителем, пара рабочих перчаток, коробка с стиральным порошком и стальная проволока.   Когда все приготовления были окончены, они сели в кабину. Внутри все так же пахло табаком и пылью, а причудливая сетка разбитого стекла немного мешала обзору. Она снова была за рулем. Двигатель, словно старый зверь, заурчал что-то на только ему понятном языке, прежде чем сдаться и завестись. Жара нарастала. — Мне кажется, люди с заражением так долго не ходят?.. — Ангел неуверенно взглянула на него, выискивая признаки приближающегося превращения. — Ты права… — он отодвинул край повязки, проверяя место укуса. На удивление, он обнаружил заживающий фиолетовый рубец. Шрам не болел, не вызывал дискомфорта. — Может, ты просто не заразился? Вдруг, организм отверг вирус? — Ангел попробовала разбавить обстановку. — Возможно. Она не видела его реакции, но по голосу было понятно, что он не верит в это. Он смотрел на дорогу, все больше погружаясь в свои размышления. — Ты это… — её взгляд скользнул куда-то сквозь него – Прости за то, что сорвалась. И за то, что сомневалась в тебе. — она выдохнула. Просить прощения всегда не просто, особенно, если учитывать их сложившуюся ситуацию. Он не повернул головы, продолжая смотреть вперёд. Его пальцы слегка постучали по металлическому корпусу автомата, лежавшего между ними. — Не за что прощать, — его голос прозвучал ровно, без упрёка. — Сомневаться — правильно. Выживают те, кто сомневается. В его словах не было прощения, потому что не было и обиды. Было понимание. Он понимал её сомнения. Так было правильно. Так было безопасно. И всё же после этой короткой фразы атмосфера в кабине переменилась. Ангел кивнула, больше себе, чем ему, и сосредоточилась на дороге. Груз вины, давивший на неё всю ночь, чуть сдвинулся, не исчезнув полностью, но стал терпимее. Пустошь медленно, но, верно, меняла свой характер. Если первые дни пути стояла невыносимая жара, заставляя воздух над асфальтом дрожать, то теперь над горизонтом клубились тяжёлые, свинцовые тучи. Ветер, ещё вчера тёплый и ленивый, теперь свистел в щелях кабины колючими струями, заставляя путников трястись от холода. Они ехали уже несколько дней, и монотонность пути нарушало лишь одно — спешное наступление осени. Дорога вывела их в тихий, словно вымерший, пригород. Двухэтажные дома с покатыми крышами и верандами, некогда выкрашенные в яркие цвета, теперь стояли, поблёкшие и безмолвные. Между ними, как намёк на былую жизнь, виднелись заросшие бурьяном огороды, резные крыши беседок и потемневшие трубы от печек. Но главным был лес. Он плотным кольцом окружал посёлок, его тёмная, прохладная чаща манила обещанием укрытия и одновременно настораживала своей непредсказуемостью. Ангел, присвистнув, завернула на одну из улиц. Солнце неумолимо стремилось к горизонту. Наручные часы Гоуста показывали пять вечера. До заката оставалось меньше трех часов. Свет фар выхватил из сгущающихся сумерек горящий огонёк у обочины — два крошечных, ярких отражателя. Прежде чем Ангел успела среагировать и понять, кто это, горящая точка метнулась в сторону и исчезла в ближайших кустах. — Если не ошибаюсь, мы только что видели кролика, — Гоуст довольно хмыкнул, его голос прозвучал неожиданно оживлённо. В его позе, всегда напряжённой, появилась новая, живая энергия. Он уже мысленно прикидывал способы поимки, оценивая, как подобраться к зарослям. Свежее мясо. Не консервы, не галеты. Настоящая еда. Ангел фыркнула, но уголки её губ дрогнули. — Мечтать не вредно. Сначала крыша над головой, потом — твои кулинарные подвиги, — она тронулась с места, медленно катясь дальше, но её взгляд теперь тоже блуждал по обочинам, выискивая движение. Мысль о наваристом бульоне и жареном мясе вдруг показалась невероятно притягательной. Лес, всего секунду назад казавшийся лишь угрозой, теперь манил и возможной добычей. Продвигаясь по улице в поисках ночлега, их выбор пал на неприметный домик с уцелевшими окнами. Когда они выломали замок обшарпанной двери, на них пахнул аромат сушенных трав и дерева. Первым зашел Гоуст, держа оружие наготове, за ним скользнула Ангел. Она держала фонарик. Свет, слегка подрагивая, скользил по маленькой прихожей. Луч выхватил из тьмы не брошенный хаос, а почти нетронутый порядок. На вешалке аккуратно висела потертая кожаная куртка, на полке под зеркалом лежала расческа с намотанными на нее седыми волосами. Воздух был неподвижным и густым, словно время внутри дома застыло в тот самый день, когда хозяин вышел и не вернулся. — Никого, — сипло констатировал Гоуст, опуская ствол, но не расслабляясь. — Пока что, — так же тихо ответила Ангел, переводя луч на дверь в кухню. Там, в глубине, угадывался силуэт печки-буржуйки. Они двигались дальше, отработанным движением проверяя одну комнату за другой. Спальня с аккуратно застеленной кроватью, покрытой слоем пыли. Крохотная ванная с запотевшим зеркалом. Кладовка с пустыми банками и запасом дров. Везде царил тот же мёртвый, нетронутый порядок. Не было ни следов борьбы, ни разложения, ни свежих следов. Только тихий упадок, законсервированный временем. Вернувшись в гостиную, Гоуст окончательно опустил автомат. Он молча подошел к входной двери и щёлкнул внутренним засовом — массивным, железным. — Ладно, — выдохнула Ангел, и в её голосе впервые за многие дни прозвучала не просто усталость, а разрешение себе расслабиться. — Остановимся здесь ненадолго. Они молча принялись за работу. Ангел принесла из машины спальники, достала паёк. Гоуст, осмотрев печку-буржуйку, затопил её, используя бересту и щепки, найденные в кладовке. Скоро по дому разлилось редкое, почти забытое тепло. Ангел сидела на деревянной табуретке, и смотрела, как пламя отбрасывает танцующие тени на потолок. Гоуст стоял у окна, отодвинув край занавески, но это был уже не напряжённый дозор, а скорее ритуал — проверка периметра. Окна были целы, дверь заперта, а лес вокруг молчал. Никто не сказал это вслух, но оба понимали: здесь, в этой тихой комнате с печкой, можно спать. Обоим. И сразу. Не по очереди, прислушиваясь к каждому шороху, а погрузившись в глубокий, восстанавливающий сон, пока огонь в буржуйке не превратится в золу. Это была не просто ночёвка. Это была передышка, подарок от мёртвого пригорода, который они оба намерены были принять без лишних слов. — Нужно расставить ловушки, пока окончательно не стемнело. — Гоуст отошел от окна и неуверенно взял в руки ключи от грузовика. В его движении читалась непривычная нерешительность — солдат, берущийся за работу охотника. — Какие ловушки? — Ангел устало перевела взгляд на напарника. Сейчас ей хотелось одного – поскорее отогреться, поесть и лечь спать. — В гараже ты нашла проволоку. Она подойдет для примитивных силков. — Он уже двигался к двери, его силуэт чётко вырисовывался на фоне темнеющего неба в дверном проёме. — Коробка в машине. Я быстро. Ангел кивнула, не в силах спорить. Она слышала, как снаружи щёлкнул замок кабины, затем — глухой стук открывающейся двери. Оставшись одна, она принялась за свои дела. Поставила на печку котелок с водой, стала распаковывать пайки, расстелила спальники по углам. Её движения были неспешны, призванными не столько обустроить быт, сколько заглушить тревогу, всегда приходившую с тишиной и одиночеством. Из окна она видела его — тёмную фигуру, склонившуюся над чем-то у кромки леса. Он был занят делом, и от этого на душе становилось спокойнее. Пусть он возится с ловушками, а она сделает все, чтобы почувствовать домашний уют. Хотя бы отчасти. Хотя бы на одну ночь. Через полчаса дверь вновь открылась. Гоуст торопливо вошел внутрь, его ботинки оставляли следы на полу. Он учуял запах чая и чего-то съедобного, и пройдя на кухню, увидел Ангел. Она стояла у буржуйки, помешивая что-то в котелке. На ящике, заменявшем стол, были аккуратно разложены две миски, ложки и стояла кружка с чаем — видимо, его. Гоуст торопливо снял перчатки, стал потирать окоченевшие пальцы. — И много наловил, охотник? — в её голосе прозвучала лёгкая насмешка, но без злобы. — Утром проверим, — буркнул он, снимая промокшую куртку. От него веяло свежестью и землей. Она стала раскладывать по тарелкам их сегодняшний ужин – тушеные овощи и тушенка из пайка. Разогретая на печке, она пахла почти как домашняя еда. Гоуст молча принял свою порцию, приподнял край своей маски и сделал первую пробу. — Слушай, а на вкус оно... Не такое, как обычно, — он с подозрением уставился в миску, пытаясь понять в чем причина. Ангел не сдержала лёгкую, почти торжествующую улыбку. — Заметил? Я подсыпала немного сушёных трав. — Она кивнула на полку, где стояла стеклянная банка, доверху наполненная серо-зелёной смесью. — Кто бы тут ни жил, явно разбирался в садоводстве. Во всех комнатах веники развешаны. Может, разберём их? Отвары какие-нибудь делать, для лечения... Гоуст задумчиво окинул взглядом кухню, вспоминая свои скудные познания в ботанике. — Посмотрим, — ответил он, но в его голосе уже не было тревоги, лишь привычная сдержанность. И он продолжил трапезу — уже с заметно большим энтузиазмом. Ужин закончился, а вечер только начинался. Расставив по кухне несколько свечей, Ангел принялась разбирать венки. Гоуст, допив последний чай, устало поднялся из-за стола. — Вещи бы постирать. Пока есть возможность. За домами ручей видел. Воды наберу. Ангел, уже копавшаяся в одном из душистых венков, лишь кивнула. — Да, над печкой хоть посушить нормально можно. И порошок есть… Вскоре в доме, освещённом трепетным светом свечей, воцарилась странная, почти мирная рабочая атмосфера. Гоуст стоял у печки, оставшись в майке и флисовых штанах. В ведре замачивалась основная одежда, разнося аромат порошка по помещению. Немного помедлив, он стянул свою балаклаву. Воздух коснулся его лица — непривычно, почти болезненно. Он не глядя сунул смятый комок тёмной ткани в ведро с мыльной водой и отвернулся к печке, делая вид, что поправляет поленья. Ангел, видя его напряжённую спину, сделала вид, что полностью поглощена сортировкой душицы. — У тебя есть вещи на стирку? — спросил он не поворачиваясь. — Можно закинуть во второе ведро. — Я бы предпочла помыть волосы. — она провела рукой по сальной голове. Пучок, который она не распускала несколько дней, вызывал раздражение. Он кивнул, и молча поставил второе ведро на печь. Ангел сидела, скрестив ноги, на своём спальнике и медленно расчёсывала пальцами влажные, чистые волосы. Темные пряди падали на плечи, оставляя на футболке мокрые следы. На душе впервые за долгое время было спокойно и тепло. Гоуст стоял у приоткрытой форточки и курил. Его тело блестело от пота, а от кожи шел аромат хозяйственного мыла. Его майка темнела от пота на груди и спине, а лицо, очищенное от дорожной грязи, казалось усталым, но разглаженным. Он вдыхал холодный ночной воздух, остывая после тяжёлой работы. Они молчали. Тишину нарушал только треск дерева в печке и шуршание спального мешка. Закинув последнюю порцию дров, они легли спать. Впервые за долгое время никому из них не пришлось вставать для ночной вахты, и эта мысль была такой же непривычной, как тепло раскалённой печи. Ночь прошла тихо. Пасмурное утро спрятало солнце за крупными, серыми облаками. В доме становилось прохладно. Гоуст лежал без сна уже больше часа. В доме было тихо, лишь ровное дыхание Ангел доносилось из её спальника. Он как можно тише вылез из спальника, пытаясь не скрипеть половицами. Не глядя, он достал бутылку с бурбоном. Он уже знал, что будет дальше, но не мог не удостовериться в этом. Это был его утренний ритуал, его утренняя лотерея. Не церемонясь, Гоуст сделал несколько коротких глотков. Поставил бурбон на стол, накинул куртку и вышел на улицу. Утренняя прохлада ударила в лицо, но даже так, она не могла сравнится с ледяным ужасом, который царил на душе у лейтенанта. Он шел в сторону леса, путаясь в ногах и не разбирая дороги. В голове было слишком много мыслей, и от этого в ушах стоял неприятный гул. Он шёл не за добычей. Он пытался убежать от самого себя, зная, что это невозможно. Но нужно было делать вид. Двигаться. Проверять ловушки. Выполнять следующий пункт в протоколе выживания. Пока его тело окончательно не отказалось выполнять его приказы. Первая ловушка оказалась пуста. Немного потоптавшись, он двинулся дальше. В лесу было тихо, только редкие и отдаленные крики птиц нарушали тишину. Трава была покрыта инеем, а листва лежала неприметными кучами в оврагах. Пахло природой. Он шёл, почти не глядя под ноги, пока отчаянный короткий писк не нарушил тишину. Маленький серый комок судорожно бился в петле. Гоуст подошел к невинному зверю, и взял его за задние лапы. Одним ровным и быстрым движением, он свернул ему шею. Хруст, похожий на сухую ветку. Дрожь. Тишина. После того, как все ловушки были проверены, он шел в сторону ручья. Лёд по краям уже подтаивал, обнажая струйку темной, ледяной воды. Солнце вышло из-за облаков, мягко согревая макушку солдата. В руке были два не крупных кролика. Гоуст встал на мокрые камни и достал нож. Нужно было снять шкуру и разделать тушки. Лезвие блеснуло в косых лучах утреннего солнца. Он выполнял работу механически, отключив мысли и чувства. Надрез, второй, аккуратное стягивание шкуры, кровавые руки, холодная вода, смывающая слизь и шерсть. Он отделил тушку от шкуры, обнажив тёмно-красное, парящее на холоде мясо. И тут его пальцы, державшие окровавленное филе, сами собой поднесли его ко рту. Он не думал. Не решал. Это случилось само. Зубы впились в упругую, холодную плоть. Он слышал хруст волокон, чувствовал металлический привкус свежей крови на языке, густой и солёный. Он делал это механически, почти не осознавая, глотая кусок за куском, пока дрожь не пробежала по всему телу — но это была не дрожь отвращения. По ощущениям это был глоток свежего воздуха. Как алкоголик выпивает первый стакан, или как змея сбрасывает старую тесную чешую. В этот момент, внутри него что-то умерло. Что-то человеческое, едва уловимое и не осязаемое. Но он почувствовал это. Это был всплеск чего-то древнего, животного, невероятно острого и настоящего. На миг ледяная пустота внутри отступила, смытая этой волной первобытной сытости. Он чувствовал каждый мускул, каждый нерв, работающий так, как положено. А потом волна отхлынула. Он замер, смотря на свои окровавленные руки, на мокрую шкуру, лежащую возле ног. Отвращение и стыд накатили с новой силой, но теперь к ним примешивался панический, животный страх. Это был не он. Вернее, это был он, но какой-то другой. Тот, кем он становиться никак не хотел. Он швырнул остатки тушки в ручей и с силой протёр лицо мокрыми, ледяными ладонями, пытаясь стереть с губ этот вкус, этот запах, это ощущение дикой, чужеродной силы. Но процесс был запущен. Оставался лишь вопрос времени, когда он станет опасен для окружающих. Нельзя позволить этому случиться. Дрожащими от холода руками, он стал заворачивать в ткань оставшуюся добычу. Взгляд судорожно бегал, в поисках свидетелей. Всё его существо кричало об одном — уйти. Скрыть. Он встал и почти побежал назад к дому, но уже через несколько шагов сбросил скорость до размашистого, напряжённого шага. Он должен выглядеть нормально. Спокойным, рассудительным, прежним. Ангел проснулась от скрипа двери и тяжелых шагов. Пробежавшись глазами по комнате, она успокоилась – было не привычно просыпаться не в кабине грузовика. — Гоуст, это ты? – она вылезла из спальника и потянулась за флягой с водой. — Угу, — прозвучал с порога его сиплый, ровный голос. Он вошёл в круг света у окна, и Ангел непроизвольно замерла, так и не сделав глоток. Он был без маски. Его бледное лицо было направленно куда-то в сторону, а взгляд упорно избегал зрительного контакта. Гоуст положил сверток на стол и сразу же начал разводить огонь в печи. Его движения были такими же собранными, но все вокруг кричало о том, что что-то не так. — Поймал одного, — бросил он, глядя куда-то в сторону свёртка с мясом. — Мясо чистое. Можно варить. Голос спокойный, ровный. И в этой показной нормальности, в этом странном, отсутствии его маски, сквозила такая напряжённость, что по спине пробежали мурашки. Ангел решила не делать поспешных выводов. Также, она решила не лезть с вопросами. Он был похож на загнанного зверя, готового либо броситься в бой, либо бежать. — Хорошо, — её собственный голос прозвучал на удивление ровно. Она взглянула на свёрток. — Сейчас сварю. Разберись, пожалуйста, с печкой. Она встала у стола, делая вид, что занята делом, но кожей спины чувствовала его взгляд. Теперь они оба играли в одну и ту же игру — притворялись, что все в порядке.