Мозготрах (Mind Fuck)

      В понедельник утром, после неожиданно спокойной ночи, Торет отправил Тиллотсону записку с объяснением событий выходных и сел за бумаги. Сара вела переговоры с Правосудием, а Торет тем временем подчищал всё, что ещё можно было подчистить, и готовил дело к передаче в систему анализа доказательств Департамента Правосудия.       Именно эта компьютерная система должна была вынести окончательный вердикт о виновности или невиновности задержанной, хотя оправдательные решения случались настолько редко, что считались чёрной меткой в послужном списке овера, ведущего дело. Торет испытал облегчение — и даже некоторое удивление — обнаружив, что в деле нет ни одной фатальной дыры.       Была уже половина четвёртого, когда Дженни наконец позвонила и вызвала его в кабинет Тиллотсона. Для важного дела — слишком поздно. Торет невольно задумался, не провёл ли Тиллотсон весь день в разговорах с кем-то, и если да, то с кем именно.       Тиллотсон продержал его за дверью почти десять минут, прежде чем наконец-то пригласил войти. Когда Торет переступил порог, он едва не застыл на месте.       Начальник сектора сидел за столом; рядом стоял поднос с кофейником и двумя чашками. За ним спиной к окну стоял мужчина, чьи черты лица скрывались в ярком солнечном свете, падавшем сзади. Единственное, что можно было разглядеть отчётливо, — ярко-рыжие волосы. У Торета неприятно сжалось внутри: не тот ли это человек, которого он видел выходящим из кабинета Тиллотсона в первый день расследования?       Блядь. Если здесь Внутренние расследования… Но если бы их действительно раскрыли, его к этому моменту уже арестовали бы — или сделали бы что похуже. Саре ведь сказали, что расследуют смерть задержанной. Что, чёрт возьми, успело измениться со вчерашнего дня?       Он пересёк кабинет, подошёл к столу начальника сектора и остановился, сцепив руки за спиной и стараясь выглядеть как можно более непринуждённо. Незнакомец молчал, а Тиллотсон даже не потрудился его представить. Более того, судя по тому, как мало внимания Тиллотсон уделял им обоим, можно было подумать, что он вообще находится в кабинете один.       Пока Тиллотсон читал что-то с экрана перед собой, а потом перечитывал заново, Торет стоял и старался не шевелиться. Выражение лица начальника ничего не выдавало: тот лишь слегка хмурился, всецело поглощённый экраном. Редкие взгляды в сторону окна — не проявлять любопытства было бы куда подозрительнее — тоже ничего не прояснили.       Наконец Тиллотсон поднял голову.       — Эта стенограмма точна? — И, словно только что вспомнив о приличиях, добавил: — Садись.       Торет сел на указанное место.       — Разумеется, точна. Сара её проверила. Она утверждена и готова к отправке в Правосудие, если вы дадите добро. Если желаете, можете посмотреть запись допроса.       — Нет, спасибо, — поморщился Тиллотсон.       — Возникла какая-то проблема, сэр? — Торет коротко взглянул на постороннего.       — Проблема? — Тиллотсон медленно покачал головой. — В целом — нет. Но этого недостаточно. Мотив выглядит неубедительно, и вопросов остаётся слишком много… Я разочарован таким результатом, Торет. Эти смерти получили широкий резонанс. Убедительный итог пошёл бы на пользу и отделу, и тебе.       — Это сделала она. Я абсолютно в этом уверен: признание убедительное, и все улики подтверждают. Это наверняка дело рук корпоратов — кто-то снабдил её токсином и препаратами, повышающими сопротивляемость допросам. Если хотите знать моё мнение, всё это, скорее всего, так или иначе связано с «ЛайвКорп». «У-Довольствие» — крупнейший спонсор «СимТеха», а Теффера был для корпоратов особенно важной целью. Но всё шло через посредников и анонимные сообщения, так что никаких имён она не знала. Я бы рекомендовал Правосудию квалифицировать это как корпоративный саботаж и выносить обвинительный вердикт. Если бы решение зависело от меня, я бы поступил именно так.       Тиллотсон продолжал смотреть в экран, постукивая ногтем большого пальца по передним зубам.       — Конечно, я могу не закрывать дело, — добавил Торет. — Мало ли. Вдруг всплывёт что-то, что прояснит, кто за этим стоял.       Наконец мужчина у окна сдвинулся с места и сделал шаг в комнату, привлекая внимание, хотя лицо его по-прежнему оставалось в тени.       — У меня есть к вам несколько вопросов, если позволите, — произнёс он тем самым голосом, который Торет уже слышал раньше в кабинете Тиллотсона.       Последняя тонкая ниточка надежды на то, что он не вляпался по уши, оборвалась.       Торет перевёл взгляд на Тиллотсона.       — Сэр? — тихо спросил он.       — Отвечай.       — Кто…       — Просто отвечай на чёртовы вопросы, Торет.       Твою мать.       Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и посмотрел на незнакомца.       — Что именно вы хотите знать?       Он прекрасно понимал, что, вероятно, звучит настороженно, но в подобных обстоятельствах это едва ли могло показаться подозрительным: так вёл бы себя любой.       Насколько он мог различить против света, мужчина улыбнулся.       — Это признание оказалось не совсем тем, чего ожидали некоторые люди.       — Если у вас есть какая-то дополнительная информация, я, разумеется, готов её выслушать.       — Боюсь, всё не так просто. У нас есть информация, но нет доказательств. И эта информация делает некоторые детали признания… неожиданными.       Теперь от него явно ждали вопроса — что именно в нём неожиданного? — и дальше разговор неизбежно стал бы вязким, подробным и опасным, пока он не сказал бы что-нибудь лишнее и не выдал всю игру. Плохая тактика.       Поэтому вместо этого Торет просто вздохнул.       — Ладно. Кто вы, чёрт возьми, такой?       Повисла пауза.       — Прошу прощения?       — Если вы собираетесь стоять здесь и намекать, что я не способен выполнять свою работу, я хочу хотя бы знать, в чём заключается ваша.       Тиллотсон попытался что-то сказать, но мужчина его перебил.       — Вполне справедливый вопрос. Меня зовут Алан Хоуз. Я работаю в исследовательском секторе Психопрограммирования.       Даже удар в лицо не оглушил бы сильнее.       Мужчина протянул удостоверение, и Торет машинально взял его, не видя почти ничего, кроме фотографии. Рыжие волосы.       Когда первый шок немного схлынул, его поразило другое: как он вообще мог этого не понять раньше? Рыжие волосы — та самая бесполезная односложная примета, которую он бросил Уоррику. Контакт Мэриан Танит из Мозготраха.       Но легче от этого не становилось.       Если Психопрограммирование нашло другой способ подобраться к «СимТеху» и теперь рассчитывало на его сотрудничества, это было почти так же плохо, как если б его просто поймали. Убийство Танит и удаление файлов уже связали его с Уорриком — к лучшему или к худшему, — а Уоррик не из тех, кто пойдёт ко дну без борьбы. И Торет пойдёт за ним.       По крайней мере, ему повезло хотя бы в одном. Он не пошёл к Тиллотсону в тот момент, когда Танит проболталась. Пойди он тогда — вполне возможно, уже был бы покойником.       Он вернул удостоверение, надеясь, что всё, что успело отразиться на его лице, можно списать на вполне естественное изумление.       — Мозготрахи? И с чего вдруг вам это стало интересно?       Это прозвище почти всегда действовало безотказно, и Хоуз тут же нахмурился.       — Причины нашего участия не имеют отношения к делу. Хотя отчасти интерес связан с тем, что Мэриан Танит проходила обучение в структуре, предшествовавшей Отделу психопрограммирования.       — Я в курсе. Кто-то удалил эту информацию из её досье безопасности.       Повисла тишина.       — Понимаю, почему вы это подчистили, — продолжил Торет. Мозготрах напрягся, но тут же слегка расслабился, когда Торет договорил: — Не лучшая реклама для Отдела. Хотя всегда есть шанс, что кто-то проскочит через психологический отбор. Если речь только о том, чтобы это не всплыло, я могу переделать материалы для Правосудия, чтобы…       — Нет, — перебил его Хоуз. — Нас интересует ход расследования и, в особенности, сам допрос.       — У меня есть служебные записи, где длинно и скучно изложено, почему я вообще арестовал Танит. Всё, что происходило в допросной, зафиксировано.       — Я это знаю.       — И вы полагаете, я сделал… что? Каким-то образом подправил файлы?       Наступившее молчание показалось Торету чересчур многозначительным, и в итоге Хоуз так и не ответил прямо.       — Нас устраивает тот факт, что её вина не вызывает сомнений. Нас интересуют только мотивы.       — Я сделал всё, что мог. Я даже привлёк доктора Уоррика, чтобы он просмотрел стенограммы. Он не нашёл ничего, что указывало бы на её осведомлённость о заказчиках, — это всё отражено в материалах дела. У неё больше не было никакой информации, которую можно было бы из неё вытащить. Я готов поставить на это свою карьеру.       Это вызвало у Хоуза короткую холодную улыбку.       — Не сомневаюсь. Однако некоторые аномалии всё ещё остаются без объяснения, и мы надеялись, что вы сумеете их прояснить.       — Тогда вам придётся объяснить мне, в чём именно состоят эти аномалии, потому что я их не вижу. Это надёжный, чистый результат. Если он вам не нравится, боюсь, что-то менять уже поздно.       Хоуз снова смерил его долгим, задумчивым взглядом.       — Да, похоже, вы правы. С точки зрения установления истины смерть задержанной — крайне прискорбное обстоятельство.       — Её списали на основании освобождения восьмого уровня, о котором я даже не просил. Если здесь и была допущена ошибка, то это ошибка Правосудия, а не моя. — Торет поднялся. — Мне больше нечего вам сказать сверх того, что уже есть в деле. Разве что одно: я не собираюсь отвечать за чужие промахи. Если вы наобещали какой-нибудь корпорации красивый результат, это уже не моя проблема.       — Торет, сядь и… — начал Тиллотсон.       — Я не против находить то, что должен найти, но я, блядь, не грёбаный телепат.       — Торет, достаточно. — Тиллотсон побагровел.       На этот раз, пожалуй, Тиллотсон был прав, так что Торет снова сел, пробормотав:       — Ну ради бога.       Хоуз некоторое время молчал, стоя со скрещёнными руками и постукивая пальцами по предплечью, а потом сказал:       — Итак, старший, я ещё раз задам вам прямой вопрос. Известно ли вам что-нибудь о мотивах Мэриан Танит, чего нет в отчёте о расследовании?       — Всё есть в файлах.       — А было ли в ходе дела что-нибудь ещё, что могло бы выставить вас в неблагоприятном свете при внутреннем расследовании?       Торет едва удержался, чтобы не фыркнуть. Попытка припугнуть его Внутренними расследованиями впечатления не производила. Они не осмелятся по-настоящему их подключить, когда сами же, по сути, и несут ответственность за смерть Ниссим.       — Нет. Совершенно ничего.       — Это ваш окончательный ответ?       — Да. — Торет не сумел до конца скрыть ухмылку. У них на него ничего не было. Он чист. Он вывернулся.       — Жаль. Остался ещё один вопрос… — Хоуз отступил на шаг, уступая место Тиллотсону. Скользкий коп и хитрожопый коп. Прекрасно.       Тиллотсон нахмурился, глядя в экран.       — Поступило сообщение о… гм… профессиональном проступке. О том, что ты состоял в личной связи со свидетелем — подозреваемым — и не сообщил об этом.       По спине Торета будто пролили ледяную воду.       О, блядь. Блядь. Блядь!       Лишь через секунду он осознал, что сидит с приоткрытым ртом.       Едва он успел его закрыть, Тиллотсон поднял взгляд.       — Ты это отрицаешь?       — Да какого хрена, конечно, отрицаю, блядь!       Тиллотсон покачал головой.       — У меня есть доказательства. Один из членов твоей команды готов дать показания, что неоднократно видел, как ты лично общался с этим подозреваемым. И как минимум один раз был свидетелем интимного контакта.       Белькола, без сомнения, — этим и объяснялось отсутствие стука в дверь его кабинета вчера. Пронырливый, блядский ублюдок.       — Он лжёт, — сказал Торет, не питая особой надежды.       Хоуз пожал плечами.       — Неважно. Этого достаточно, чтобы предъявить вам обвинение в грубом дисциплинарном нарушении, поставить под сомнение доказательства по делу, а также дать Внутренним расследованиям получить освобождение для вашего допроса. — Он впервые улыбнулся. — Разумеется, после того, как вы побываете в Мозготрахе.       Слава богу, он подчинился приказу Тиллотсона и сел. Хоуз продолжал говорить, но Торет уже его не слышал: слова тонули в видении будущего. Его будущего. Это будет полная зачистка. Сначала он расскажет им правду, сдаст Уоррика и всё остальное, а потом начнёт говорить уже то, что им захочется услышать. Мозготрахи об этом позаботятся. А потом, в конце концов, они его спишут.       Тиллотсон взглянул на Хоуза; тот кивнул и продолжил:       — Ваш начальник уже попросил меня дать вам последний шанс признаться, прежде чем вас официально арестуют.       Торет посмотрел на Тиллотсона. Тот кашлянул.       — Мне не хочется доводить до этого, Торет. И не только потому, что это позор для сектора и отдела. Мы долго работали вместе, и…       Хоуз едва заметно шевельнул рукой, и Тиллотсон осёкся.       — Сотрудничество с самого начала будет в ваших интересах, — сказал Хоуз. — Если вы решите поступить разумно, мы, возможно, сможем договориться с Внутренними расследованиями.       — Я не…       — Подумайте как следует, овердознаватель, — мягко произнёс Хоуз.       Торет подумал обо всех задержанных, которых ему доводилось видеть в точно такой же ситуации — сидящих и пытающихся решить, когда лучше сломаться. Сдаться сейчас казалось чертовски заманчивым, хотя этот мозготрах наверняка врал насчёт любой сделки. Кто-то из них виновен в смерти Законодателя, и Торет это знал. Они захотят его смерти, и к тому моменту, когда с ним закончат, он и сам будет этого хотеть.       — Мне нечего сказать. — Торет посмотрел Хоузу прямо в глаза. — Простите, не могу вам помочь. Поверьте, я бы с удовольствием. Но в файлах уже есть всё, что есть.       Отказ означал начало долгого пути — через Психопрограммирование к креслу для допросов во Внутренних расследованиях. И, как ни странно, в этом было почти что-то приятное — знать, что в критический момент он всё-таки выдержал.       Блядский ад. Он и правда это сделал.       Торет продолжал сидеть, не в силах пошевелиться, пока Тиллотсон вызывал охранника. Тому даже пришлось помочь ему подняться со стула, прежде чем Торет сумел взять себя в руки настолько, чтобы без посторонней помощи выйти из кабинета — и ни разу не обернуться.       Пока охранник вёл его к лифту, оцепенение слегка отступило, и Торет начал лихорадочно соображать, как бы выкрутиться. На случай, если у него оставался хоть какой-то шанс — каким бы ничтожным он ни был.       Если трах со свидетелем был единственным козырем Хоуза, значит у него нет никаких веских доказательств того, что они подделали запись признания, как бы сильно он это ни подозревал. Конечно, после собственного неизбежного признания Торет всё испортит сам. Но пока Уоррик оставался на свободе.       Каким бы личным всё это ни казалось, настоящей целью Хоуза был «СимТех», а Торет просто оказался на линии огня. Значит, и смотреть на ситуацию нужно было именно под этим углом. Уоррик был его единственной реальной надеждой, и раньше он уже доказывал, что умеет находить выход из безвыходных ситуаций. По крайней мере, если Уоррик сумеет исчезнуть, если ему удастся скрыться, это резко ослабит дело против Торета: без Уоррика оригинальная запись может оказаться утерянной навсегда.       Торету нужно было всего лишь на минуту-другую избавиться от охраны.       По крайней мере, он знал, как сделать это убедительно. Прикинув расстояние до нужной точки по коридору, он вызвал в памяти нужные образы. Вода, смыкающаяся над ним. Хлещущая в горло. Душащая, вызывающая рвоту. Спазмы диафрагмы, гул в ушах, когда лёгкие отчаянно борются с потоком. Он тонет и не может вырваться на поверхность. Его тошнило в воспоминаниях — и теперь уже по-настоящему.       — Прости, — задыхаясь, пробормотал он и, обогнув охранника, забежал в туалет.       Сработало даже слишком хорошо, и это оказалось кстати. Когда он рухнул на колени в одной из кабинок, захлёбываясь рвотой, за его спиной открылась и снова закрылась дверь. Оглянувшись, он не увидел и следа охранника.       Вытерев рот, он дрожащими руками вставил наушник и позвонил Уоррику.       — Нас раскрыли, — сказал Торет, едва Уоррик ответил, почти удивившись, что у него ещё хватает самообладания говорить. — Уходи, если можешь. Я не могу…       — Что случилось?       — Не спорь, просто…       — Торет, заткнись.       Внезапная властность заставила его замолчать.       — А теперь ещё раз. Медленно, — сказал Уоррик.       Он звучал слишком спокойно, и на мгновение Торету пришло в голову, не замешан ли тот как-то в происходящем. Но он тут же отмёл эту мысль.       Ладно. Медленно.       — Мозготрахи…Психопрограммирование… здесь, у Тиллотсона. Они не купились. И они узнали, что мы трахаемся. Трахались. Этого достаточно, чтобы меня допросить.       Повисла тишина, потом Уоррик спросил:       — Ты им расскажешь?       — Уоррик, у меня не будет выбора. — От одной этой мысли у него снова подкатило к горлу.       — Так, пока ничего им не говори. Как думаешь, этот звонок могут перехватить?       — Я… — Торет сжал переносицу, пытаясь сосредоточиться. — Нет. Не думаю. Тиллотсон пока не станет привлекать к себе внимание запросом на прослушку моих разговоров.       — Хорошо. — Уоррик по-прежнему говорил так спокойно, словно следовал протоколу симулятора. — Теперь у тебя есть имя?       Торет нахмурился.       — Что?       — Имя кого-нибудь из Психопрограммирования. Кого-нибудь, кто в этом замешан.       — Что ты собираешься делать?       — У тебя есть сраное имя?!       Услышать, как Уоррик наконец теряет самообладание, оказалось почти облегчением.       — Да. Это… — Мозг внезапно отказался работать. — Хоуз. Он сказал, что его зовут Алан Хоуз. Исследовательский сектор. У него было удостоверение личности, что, в общем, ещё ничего не значит, кроме… кроме того, что это хоть что-то.       — Спасибо. Я сделаю, что смогу. Постарайся не паниковать.       Легко ему говорить. Торет вцепился в сиденье унитаза и глубоко вдохнул.       — Я, блядь, не паникёр.       — Тогда это не должно стать для тебя проблемой, верно?       Торет услышал, как снова открывается дверь, и оборвал связь. Он склонился над унитазом и закашлялся, одновременно запихивая наушник обратно в карман.       — Прошу прощения, овер, — сказал охранник, заходя внутрь. — Нам пора.       Его голос казался искренне виноватым, и, когда они снова вышли в коридор, Торет решил не наказывать парня за то, что тот оставил задержанного одного.       В том маловероятном случае, если у него вообще когда-нибудь появится такая возможность.