Игры, в которые играют хладные

      Наш визит подходил к концу. Елеазар просил зайти к нему перед отъездом. Я прошла по яркому следу, оставленному им и Кармен, вверх по склону. Небольшой дом примостился на каменистом выступе, откуда хорошо просматривалась долина внизу. Кармен встретила меня на пороге, улыбнувшись и приложив палец к губам.       — Мой муж заперся в кабинете, — тихо сказала она, проводя меня внутрь. — Это значит, его не стоит беспокоить. Но он слышал, что ты пришла, так что, думаю, скоро сам появится. Проходи, дорогая.       Я кивнула и шагнула в гостиную. И замерла на секунду, пораженная. После сдержанных, почти крепостных стен главного шале дом Кармен и Елеазара был полон света.       Он лился отовсюду. Огромное панорамное окно занимало почти всю западную стену, открывая вид на склон, уходящий в долину. Сейчас, под вечер, косые лучи заходящего солнца заливали комнату густым, медовым светом, в котором танцевали пылинки. Еще два окна поменьше, с восточной стороны, ловили отраженный от снежных вершин холодный, чистый свет, смешивая его с теплым закатным потоком.       Пол был из темного, почти черного полированного паркета, в котором отражались солнечные зайчики, отбрасываемые хрустальными подвесками и кусочками зеркала над окнами, а низкие потолочные балки из темного дерева лишь подчеркивали, сколь ярко и высоко было пространство над ними. Повсюду на полках, столиках и в нишах стояли изящные безделушки — статуэтки из резной кости, причудливые камни. Но ничто не поглощало свет; он свободно струился по комнате, наполняя ее до краев.       — Здесь так светло, — не удержалась я, подходя к центральному окну. — Совсем не похоже на убежище.       Кармен рассмеялась, ее глаза блеснули.       — Спасибо, что заметила, cara. Елеазар ворчит, говорит, что мы живем как на улице. — Она подошла ко мне и тоже посмотрела в окно, ее лицо смягчилось. — А я не могу налюбоваться дневным светом.       Ее пальцы, тонкие и ловкие, на мгновение коснулись подвески из резной кости на ее шее — у Кармен это было солнце с высеченным силуэтом Денали в центре.       — Италия прекрасна, но залитая солнцем земля — не для нас. Мы живем в тени. Замок уходит глубоко под землю. Он величественный, с бесконечными галереями, атриумами, фресками. И да, свет нам, в общем-то, не нужен. Но даже самый красивый склеп, — она повернулась ко мне, и в ее взгляде мелькнула тень давней, затянувшейся тоски, — все равно остается склепом.       — Белла.       Я обернулась. Елеазар возник будто прямо из воздуха, без звука шагов или скрипа двери. Он не пытался деликатно покашлять, прерывая наш разговор. Кармен тоже посмотрела в его сторону, хмурая складка между ее бровей разгладилась, губы тронула улыбка. Поцеловав кончики пальцев, она слегка коснулась ими моих губ.       — Che Dio ti custodisca, ragazza mia, — с улыбкой сказала она и вышла на улицу прямо через высокое, от пола до потолка, окно, бесшумно ступая босыми ногами по траве. Солнце заиграло в ее волосах.       — Кармен не любит прощания, — тихо сказал Елеазар, глядя ей вслед. — Не сочтите за грубость, что она не придет проводить вас.       — Мы бы и не подумали ничего такого, — ответила я, всё ещё глядя на удаляющуюся в солнечном свете фигуру Кармен.       Елеазар молча постоял рядом, дав мне проводить её взглядом, а затем мягко коснулся моего локтя.       — Пойдем, дорогая Белла. Я хочу тебе показать кое-что, прежде чем вы уедете. — Он кивнул в сторону тёмного дубового проёма в глубине комнаты.       Книги. Бумажная пыль и старые чернила, потрескавшиеся кожаные обложки. Я почуяла их раньше, чем увидела высокие, забитые до отказа полки. Ветхие тома и глянцевые университетские учебники. В кабинете Елеазара не было окон, не было электрического освещения. Я вообще не заметила там никаких проводов или электроники. Только рабочий стол, камин и книги. Пройдя мимо меня, Елеазар наклонился к камину, заглянул в трубу и принялся что-то искать там.       — Да, вот она.       В руках Елеазара оказался сверток гладкой коричневой кожи, под которой угадывались прямоугольные очертания чего-то твердого, вроде большой шкатулки.       — Я хотел отдать это Карлайлу, — сказал он, поглаживая крышку сквозь кожу. — Да, наш друг из тех, кто оценил бы в полной мере и сохранил это знание. Но он уязвим, его секреты могут быть украдены. Так будет правильно.       Я осмотрелась по сторонам, проверяя, нет ли в комнате кого-то еще, с кем мог говорить Елеазар, но похоже, он обращался сам к себе, размышляя или убеждая себя в чем-то. Вдруг он вскинул глаза, вперив в меня пристальный немигающий взгляд.       — Бумага истлеет, камень разрушится, даже горы не вечны. Но память, память бессмертного уцелеет. И где еще найти разум, в который не проникнуть даже самым искусным из нас? — спросил он, легонько постучав пальцем по моему виску. — Я вынужден извиниться за язык, на котором она написана, это не совсем современный итальянский. И, прости mia cara, боюсь, с годами я стал параноиком, записи зашифрованы. Но я дам тебе ключ. Ты справишься?       — Это… книга? — наконец поняла я.       — О, да! Я же не сказал, — спохватившись, Елеазар положил свой сверток на стол и стал развязывать шнурки, которым тот был обернут. Внутри не оказалось шкатулки — только огромный, почти столь же толстый, сколь и широкий фолиант с пожелтевшими страницами. — Годы, годы исследований и наблюдений. Они не должны пропасть и не должны оказаться в неправильных руках. Живя в замке, я не мог иметь секретов. Одно касание — и я выдавал каждого. Каждого, кого встретил или даже просто почувствовал. Их судьба была предрешена.       Меня передернуло. Картина вырисовывалась с пугающей четкостью, воскрешая в памяти давний страх, что, если поймают меня с бессмертным младенцем на руках, одно прикосновение станет приговором и для Эдварда. Тогда я еще не знала, что мои мысли под защитой. Аро превратил Елеазара в инструмент, как дрессированную собаку, которую заставляют убивать, и его желания ничего не значили, он нес погибель просто самим своим существованием.       — У любого таланта есть оборотная сторона, — снова заговорил он. — Обращение многократно усиливает то, что уже есть в нас, и мы застываем карикатурой на самих себя. Проницательный, любознательный Эдвард обречен непрестанно слышать присутствие других в собственной голове. Эмпатичный, чувствительный юноша — наш Джаспер — может влиять на других, да. Но он чувствует боль, злость, страх каждого, кто окажется рядом. Быть в толпе для него — наверняка настоящая пытка. Карлайл бы назвал это карой за гордыню, его богу не чужда ирония. И ты, моя дорогая. Тебя обратили совсем юной, прости мне это определение, не совсем зрелой, когда вера в собственные силы недостаточна, чтобы доверять миру, и ты оказалась практически отгорожена от других. Но что было бы, случись это позже? Люди гораздо больше нас подвержены изменениям. Какой бы ты была, случись обращение на десять, двадцать лет позже? И каким бы расцвел твой щит?       — Может быть, таким же.       — Возможно. Но мы этого не узнаем. Как и того, каким ты бы передала его своему ребенку.       Я промолчала, сосредоточившись на том, чтобы замереть. Не кусать губы, не опустить глаза, не переступить с ноги на ногу. Он не может знать. Это просто общая теория, ничего больше. Но ледяная рука сжала мне горло. Райли. Он говорил о Райли.       — Вы ведь говорили, что это зависит от характера. — Голос прозвучал хрипло, будто я долго молчала.       — Tutto è connesso, Белла. Все связано. С кровью ты получаешь дар, характер определяет, каким он разовьется. Поэтому так важна цепочка поколений. — Он вдруг охнул, впившись в меня взглядом. — А ведь твои родители еще живы. Их Эдвард может слышать?       У меня похолодело внутри, хотя я не знала, почему. Елеазар не выглядел опасным, но я вдруг ощутила яростное желание защитить от него Чарли, в той же степени, что и Райли. Остановись. Не иди по этому пути. Прежде чем я ответила, он заговорил снова:       — Впрочем, не говори мне. Мне не стоит этого знать.       Я тихо выдохнула, сама не понимая, чего так испугалась. Он отступил. Намеренно или интуитивно уловив мою панику, но он оборвал эту нить, едва начав ее распутывать.       — Что вы хотите, чтобы я сделала с ней? — спросила я, указывая на книгу, в надежде сменить тему.       — Прочитала. Всего лишь прочитала и запомнила. Если позволишь просить тебя о таком. А потом сожги ее.       — Сжечь?       Елеазар кивнул.       — Каждую страницу, как только закончишь с ней. Я надеюсь никогда не покидать эти края. Странный полубезумный отшельник на краю света. Надеюсь, мне позволят дожить свой век так. Но если нет, ты сохранишь самое ценное, что от меня останется.       Я будто со стороны наблюдала, как Елеазар передает мне отдельный лист с написанным мелким почерком стихотворением, объясняет, как получить из него альтернативный алфавит, потом показывает пометки на полях книги, числа и нечитаемые слова, разбросанные тут и там по странице. Нужно было найти слова и буквы, спрятанные в обычном тексте, и расположить их в правильной последовательности. Получилось «O H G N O . B G H R U E B U». Теперь перенести на алфавит, сложенный из стихотворения.       — Амина, — прочитала я. — Тимбукту.       Удовлетворенно кивнув, Елеазар щелкнул зажигалкой, подпалил лист со стихотворением и бросил его догорать в камин.       Собирая вещи в тишине нашей спальни в коттедже, я ловила себя на том, что прикасаюсь к кольцу на пальце. Не как к украшению, а как к зарубке на памяти. Казалось, мы приехали сюда вчера — нервные, напряженные, с потайным ужасом за пазухой и смутной надеждой на совет. А уезжали мы совсем другими.       Мы проделали колоссальную работу. Не только со щитом, научившись не прятаться за ним, а раскрывать его над головой любимого человека, как зонт. И не только в плане стратегически важного альянса. Эта добрая сумасшедшая семейка с канадским скелетом в шкафу странным образом сделала нас ближе, научила говорить и слышать даже в полном молчании.       Наша поездка, конечно, мало походила на веселое свадебное путешествие, но преодоление трудностей, ссор и напряжения в конце концов дало ощущение тихой силы глубоко внутри.       — Вы можете остаться, — предложила нам Таня. — Не объясняя. Просто. Остаться.       Похоже, мы не так уж преуспели в конспирации. В ответ на нашу благодарность Таня нахмурилась и покачала головой. Она обняла Эдварда и сжала мою руку на прощание, но больше ничего не сказала.       Я все еще чувствовала крепкую ладонь Кейт на своем плече, перебирала в памяти сказанное о тактике боя, слышала голос Елеазара, говорящий, что мой щит недоразвит, потому что моя личность не была окончательно сформирована. Пальцы ощупывали сквозь мягкую кожу твердый край книги, и я почти чувствовала запах горящей бумаги. Имена, таланты, истории. Может быть, в ней есть и ответы, которые я ищу?       Настоящее вернулось с ощущением тепла и веса руки Эдварда на моем колене, стайка мурашек побежала по ноге вверх. Будто щелкнул выключатель, и я снова увидела хвойный лес за окном, обернулась, встречая взгляд Эдварда.       — Все в порядке? — спросил он. — Ты всю дорогу молчишь.       — Да. Я просто получила много пищи для размышлений.       — Хочешь обсудить?       Я накрыла его руку своей, позволив пальцам сплестись.       — Пока нет.       Он не стал настаивать, не попытался угадать или пошутить. Просто кивнул, ненадолго отвел взгляд от дороги, чтобы встретиться с моим.       — Хорошо.       И все. Больше никаких вопросов. Никакого скрытого напряжения. Просто... принятие. Он давал мне пространство для моих мыслей, доверяя мне самой разобраться в них и прийти к нему, когда буду готова.       — Спасибо, — тихо сказала я, глядя в окно на мелькающие ели. — Что доверял мне там.       — Я всегда доверяю тебе, Белла. Я не доверяю всему остальному. Но я не могу уберечь тебя от всего на свете. Поэтому мне нужно… — он сделал паузу, тяжело выдавливая из себя слова, на ходу заменил одно на другое, — меньше опекать тебя, чтобы ты могла испытать собственные силы. Даже если для тебя это болезненно.       Он вздохнул, закончив свой монолог, будто тот отнял много сил.       — Боже мой, как трудно, — улыбаясь, заметила я.       — Я еще привыкаю к этой мысли. Приходится повторять ее себе много раз в день.       — Я вижу, что ты стараешься.       — Мне нужно время. Прояви терпение.       Он выглядел таким удрученным. Я могла только представить, каких титанических усилий ему стоило смотреть со стороны, как я набиваю шишки и получаю уколы от хотя и дружественных, но все же древних и опасных существ. Признаться, условия получились почти тепличными, но даже это не снижало ценность моей маленькой победы. И эта мысль переполняла меня изнутри, требуя выхода. Отстегнув ремень, я поднялась с сиденья и, не дожидаясь возражений, прижалась к нему, уткнувшись лицом в его шею. Губы сами нашли его щеку, висок, уголок губ.       — Белла... — он не закончил, резко сбросил газ, и его рука легла мне на пояс, прижимая к сиденью, хотя необходимости в этом не было. Через секунду его встревоженное дыхание вырвалось со смешком. — Ладно, ладно, я понял.       В его глазах плескалась смесь ужаса, веселья и нежности.       — Ты – немного балкон, — посмеиваясь, сказал он, когда я плюхнулась обратно на свое место.       — Мы же бессмертны, так? Надо извлекать из этого пользу.       — Тогда заедем кое-куда.       — В Диснейленд? Никогда не каталась на американских горках.       Я потянулась пристегнуть ремень, взгляд упал вниз, и вдруг ледяная волна прокатилась по спине. Драгоценная книга Елеазара лежала на полу, куда она, должно быть, упала при резком торможении. Схватив ее, я принялась стряхивать пылинки. Разгладила несуществующие складки на коже, мысленно извиняясь перед Елеазаром, самой книгой и людьми, чьи имена она хранила. Обняла ее, прижав к груди.       — Это книга, Белла, — спокойно сказал Эдвард. — Она не разобьется.       — Знаю, но… — я запнулась, толком не понимая, как объяснить свой испуг. — Ощущение, что я могу неосторожно навредить этим людям. Или хладным. Или Елеазару. Такая ответственность немного пугает.       — Елеазар принял мудрое решение, выбирая хранителя. Хотя иронично, что он сам отдал нам то, что мы пытались украсть из его мыслей по кусочкам.       — Думаешь, он понял, что мы хотели получить от него информацию о дарах?       — Нет, в его мыслях этого не было. Думаю, он сделал это по тем причинам, что назвал.       В его голосе прозвучала хорошо знакомая мне уклончивая нота. Я повернулась к нему, стараясь поймать взгляд, но он смотрел на дорогу с преувеличенной сосредоточенностью.       — Что?       Он скосил на меня глаза и невесело улыбнулся каким-то своим мыслям.       — Тебе это не понравится.       — Все равно скажи.       Эдвард вздохнул, поджав губы. А когда начал говорить, явно подбирал слова.       — Ты знаешь, что Елеазар — очень плохой боец?       — Серьезно?       — Просто позорище. — Он позволил себе короткий, беззвучный выдох, похожий на смешок, но в нём не было ни капли веселья. — Как дипломат он тоже не годится, власти не желает, служить великой цели не хочет. Встречая талант, он не думает, как его применить, только изучает, как натуралист изучает комара. Последние годы в Вольтерре он не покидал замка, почти ни с кем не говорил, ничего не исследовал. И никто не мог заставить его. Потому что Елеазар носил красную мантию.       — Что это значит?       — Что он не был слугой. В Вольтури строгая иерархия. Аро, Кай и Марк — практически короли, единственные, кому позволено носить пурпур. Стражники, охотники, ищейки, бойцы — армия. Они носят серое, темнее или светлее в зависимости от ранга и таланта.       — А те, кто носит красное?       — Ближайший круг. Это хладные, заслужившее уважение не конкретными действиями, а выдающимися качествами. Аро может прочитать мысли Елеазара, но он никогда не научится думать, как он. Глубоко понимать природу талантов и все равно открывать в них что-то новое. Поэтому, когда Елеазар отказался работать и заточил себя в замке, его не беспокоили. Поэтому ему позволили сбежать.       — Позволили?       — Да. Вольтури прекрасно известно, где он. За ним продолжают ненавязчиво наблюдать.       Я машинально стиснула пальцы на книге, удерживая себя, чтобы не осмотреться по сторонам, выискивая в лесу силуэты в мантиях.       — Не буквально, — поспешил поправить себя Эдвард, взглянув на меня. Его рука снова легла мне на колено, тяжелая и успокаивающая. — Они просто следят за ним издалека. Потому что знания и ум Елеазара бесценны.       — И он отдал свои записи мне, — пробормотала я, голос сорвался на шёпот. — Спятил, что ли?       — Нет, — усмехнулся Эдвард. — Передать их тебе — все равно что положить в самый надежный банк. На Марсе, прямо в жерле Олимпа, если бы там еще была лава.       — Мой разум — банковская ячейка?       — Не только. Содержимое этой ячейки — причина не сжигать банк. Елеазар делает твою жизнь гораздо более ценной.       — На случай, если меня будут судить?       — Не думаю, что он предполагал такой исход. Но это как минимум добавит веса твоему слову.       — Да, кажется, понимаю.       Он помолчал, давая мне переварить это. Потом произнёс следующую фразу так тихо, что я чуть не пропустила её мимо ушей, но от неё зазвенело в голове.       — А теперь представь свою ценность, если Елеазар погибнет.       Я уставилась на Эдварда и вдруг поняла, что не могу вдохнуть. Я держала в руках не просто книгу. Я держала наследие. Единственный экземпляр. Уникальный ум, веками накопленные знания, воплощённые в бумаге и чернилах. И если источник этого ума исчезнет...       — Я не хочу этого представлять, — медленно выговорила я, и слова показались мне чужими.       — Ты становишься одновременно и хранителем, и заложником. Уничтожить тебя — значит уничтожить труд веков. Но это не привилегия. Ты станешь бесценна как единственное полное собрание знаний Елеазара. И в то же время Аро не пожалеет средств, чтобы посадить тебя на цепь, перед своими глазами.       Я закрыла глаза, чувствуя, как тяжелеет книга на моих коленях. Она больше не казалась легким свертком. Ее вес исчислялся не граммами, а столетиями.       — А если я отдам ее Карлайлу?       — Тогда все старания пойдут насмарку. Карлайла можно считать.       — Да уж.       — Пока Елеазар жив, ты — ценный преемник.       — А если он погибнет, я стану книжной полкой, которую можно спрятать в самой темной охраняемой кладовке.       — Но которую нужно уговорить сотрудничать. Если не делиться знаниями, то хотя бы использовать их. Это ценная карта.       — Даже не знаю, как к этому относиться.       — Ты можешь ее не читать.       Я посмотрела на него, и в горле встал ком. Страх был противным, липким, но под ним клокотало что-то иное — упрямое, почти злое желание не дать им всем победить.       — Нет, — покачала головой я. — Это знание сделает нас сильнее. Как боец я ведь тоже позорище. Не спорь. Но если я могу быть полезна иначе, нужно это использовать. Как думаешь, Елеазар понимал, что делает?       Эдвард медленно выдохнул, и в салоне повисла тяжёлая, многозначительная пауза. Когда он заговорил, его слова походили на приговор.       — Он – Вольтури.       — Звучит как ругательство.       Эдвард согласно хмыкнул. На его губах дрогнула тень улыбки.       — Значит, осталось выучить старо-итальянский.       — Ну, кое-что ты уже знаешь, — улыбнулся Эдвард.       — Сомневаюсь, что он пишет о путанах и поцелуях.       Я встретилась с Эдвардом взглядом, и в его золотистых глазах я прочитала то же самое неуютное понимание. Наши хитрости были детскими играми на фоне взрослых расчётов, в которые нас только что втянули. Отправляясь на Аляску, Эдвард планировал манипулировать Таней, показав мою полезность для клана, чтобы она захотела укрепить альянс. Вместо этого она предложила нам убежище и свою поддержку. Корыстный интерес к Елеазару обернулся жестом глубочайшего доверия и покровительства с его стороны. И похоже, обмануть нам никого не удалось. Как много они поняли? От этой мысли волна удушливого стыда накрыла меня с головой.       — Похоже, мы не такие умные, какими себя считали.       Я не заметила, что сказала это вслух, но Эдвард понял.       — Ты была права, — ответил он. — Я заигрался.       — Ты ничего плохого не сделал.       Эдвард помолчал. Он знал правила этого мира. Знал, как думают самые изощренные из нас, ухитряющиеся удерживать власть над бессмертными тысячелетиями. Это было крайне полезно. Пугала только перспектива, что, поддавшись страху, он сам начнет думать и действовать как они.       — Спасибо тебе, — сказал он, не отводя взгляда от дороги, но поворачивая руку ладонью вверх. Я не раздумывая вложила в нее свою.       — Всегда пожалуйста.