Нейрохимия ненависти

Квартира давила. Не стены – сама её безупречность, это безвкусное, вылизанное пространство, в котором даже пылинке не было места. Бутчер, развалившись на диване, швырнул пульт от телевизора в противоположный угол. Он отскочил от стены с глухим пластиковым стуком. - Заебало, - проворчал Билли, закрыв глаза. – Сиди тут, как растение в горшке. Хоть бы напал кто для разнообразия. Дверь распахнулась без предупреждения. В проеме, залитый светом из коридора, стоял Хоумлендер в простых, но идеально сидящих черных штанах и свитере, отчего супер казался чужим и почти нормальным. - Нытьё – не твой стиль, Уильям, - заявил он с плохо скрываемым нетерпением. – Одевайся. Тебе давно пора прогуляться на свежем воздухе. Лениво оглядев новый образ Хоумлендера, Бутчер  приподнял брови и, поджав губы, чтобы не спугнуть нормальную идею Гиллмана, торопливо встал с дивана. Найдя своё пальто в прихожей, Бутчер натянул его на футболку и привычным жестом запахнул полы. Сопротивляться было бессмысленно не потому, что его заставят, а из-за альтернативы, она была еще невыносимее. Ночь вцепилась в них влажным, промозглым холодом. Пальто Бутчера отяжелело от сырости. Они шли, не пристраиваясь друг к другу, но и не растягивая дистанцию – два темных силуэта в пустынном каньоне небоскребов. Бутчер чувствовал присутствие Джона кожей, как фоновое излучение, и ненавидел эту глухую, невольную связь. Но сквозь раздражение Билли наконец-то смог хоть немного прийти в себя и проветрить голову. Когда в последний раз он так долго безвылазно сидел на одном месте? Даже если это самое место угождало всем его потребностям. Хоумлендер незаметно отслеживал эмоции Бутчера. Как бы ни хотелось доверять биологической и химической привязанности, когда дело касалось Уильяма, супер переставал верить в законы природы. Этот ненормальный мог бы снова рискнуть и сбежать, даже зная, что его будет искать весь ёбаный Нью-Йорк с его же друзьями во главе. А Джон был готов на угрозы и шантаж, но чтобы даже та последняя оставшаяся надежда покинула Бутчера. Ему и думать нельзя, что кто-то, кроме Гиллмана, готов приютить его. Билли Бутчер, блядь, его грёбаный подарок на день рождения! Щелчок затвора. Четкий, металлический, профессиональный. Это был звук дорогой камеры с длинным объективом. Джон замер, будто его выключили. Затем голова супера повернулась – резко и с нечеловеческой скоростью. Бездонный взгляд Хоумлендера нашел источник в арке подъезда через дорогу: мужчину в темной одежде, почти слившегося с тенью, но не скрывавшего массивный фотоаппарат. Бутчер лишь успел поднять руку. Воздух хлопнул, резко и сухо. На месте Джона осталась лишь рябь в воздухе. Через мгновение он уже был в арке. Раздался не крик, а короткий, подавленный хрип, потом глухой удар тела о кирпич и отчаянный, звонкий хруст ломающегося пластика и стекла – объектив камеры разлетелся вдребезги. Когда Билли подбежал, он увидел фотографа, немолодого мужчину с седеющей щетиной, прижатого к стене. Его пальцы судорожно цеплялись за остатки камеры, а Хоумлендер смотрел на него с вызывавшим жуть интересом. Глаза супера светились тусклым красным, как тлеющая проволока, а по лицу ползла чуть заметная, пластиковая улыбка. - Насекомое, - голос Джона был тихим, но каждое слово врезалось в пространство. – Думаешь, у тебя есть право лезть в мою частную жизнь? Бутчер шагнул вперед и вцепился в его руку. Мускулы под пальцами походили на стальные тросы, но это было не главное. Через точку контакта ударил импульс – не тот привычный тёплый и приятный, а резкий, колючий, пропитанный мучительно-приторным вкусом насилия. Он ударил в нервные окончания Билли, как ток из оголённого провода, вызвав не боль, а острое, тошнотворное отвращение. - Прекрати! – выкрикнул Бутчер, сжав челюсть от этой гадкой вибрации. — Сделаешь дыру в нём – получишь дыру в своем графике. Судебные иски, скандалы, весь этот цирк. Тебе это, блядь, надо? Хоумлендер не отвечал. Казалось, он его не слышал. Красный свет в глазах супера пульсировал в такт чему-то внутреннему. Билли сжал сильнее, пытаясь передать через этот мерзкий поток хоть что-то, кроме отвращения. - Джон! – Это было уже не предупреждение, а команда, вырвавшаяся из самого горла. Мгновение вибрации, дрожь в воздухе. Затем красный свет погас, оставив лишь холодную, пустую синеву. Пальцы Хоумлендера разжались. Фотограф рухнул на колени, давясь хрипом и невыносимой болью. - Съёбывай отсюда, придурок, - бросил ему Бутчер, отводя взгляд от искаженного ужасом и мукой лица. – И молчи. Одно слово и тебе пизда. Мужчина, не вставая, отполз, затем вскочил и побежал, его спина быстро растворилась в темноте переулка. Бутчер повернулся к Джону. Супер стоял, глядя в ту сторону, куда скрылся фотограф. На его лице не было ни досады, ни злости. Только спокойная, хищная задумчивость. - Твоя слабость оставляет ему шанс снова напакостить, - без эмоций произнес Гиллман. - Не слабость, а здравый смысл, кретин, - огрызнулся Билли, потирая ладонь, где еще чувствовалось эхо неприятного ощущения. – Пошли. Я надышался. Он развернулся и пошел к башне, не оглядываясь. Через несколько шагов понял, что Джон не следует за ним. Остановился, обернулся. Хоумлендер не сдвинулся с места и все так же смотрел в темноту переулка. - Что ты задумал? – с подозрением спросил Бутчер, но в ответ получил лишь легкий взмах руки – мол, иди, не мешай. Билли постоял, почесал затылок, и, чертыхаясь, пошел дальше один. Мысли лихорадочно крутились вокруг вопроса, что именно задумал Хоумлендер. Но нежелание разбираться с чужими проблемами тянуло его в сторону вражеского дома, к этой проклятой клетке, которая начала олицетворять собой место успокоения. Бутчер подходил к служебному входу, когда сзади раздались легкие, почти неслышные шаги. Джон поравнялся с ним, его лицо в холодном свете уличной подсветки было невозмутимым, но в уголках губ играла тень чего-то глубоко удовлетворенного. - Разобрался? – спросил Билли, не глядя на него и поправляя воротник пальто. - Да, - коротко ответил Джон, и в его голосе звучала та самая сытая уверенность охотника. – Объяснил разницу между публичным образом и частной жизнью. Уверен, урок усвоен навсегда. Никаких проблем с ним не будет. В этот момент Хоумлендер, проходя мимо, намеренно или нет, слегка коснулся тыльной стороной ладони руки Бутчера, выглядывающей из рукава пальто. Вспыхнувший от прикосновения заряд был мгновенным, но совершенно иным. Не колючая, ядовитая волна насилия, а глубокий поток тепла и удовлетворения. Он разлился по жилам Билли, смывая остатки отвращения, наполняя мышцы приятной тяжестью, а сознание – знакомым предательским покоем. Это было насыщение, награда, химический шепот «все в порядке». Бутчер вздрогнул, но не отпрянул. Стоял, глядя перед собой на матовое стекло двери, чувствуя, как дрожь в руках утихает, сменяясь обманчивой твердостью. Джон, уже открывавший дверь, обернулся. В его синих глазах, освещенных изнутри, промелькнуло что-то похожее на понимание. - Не задерживайся. Он вошел внутрь, оставив дверь открытой. Бутчер еще секунду постоял на холодном ветру, чувствуя на коже место прикосновения, где все еще пульсировало тепло. Потом, встряхнув рукой, шагнул через порог. Дверь захлопнулась. Бутчер сидел за кухонным столом, апатично ковыряя вилкой в воздушном суфле из спаржи с голубым сыром, который приготовил шеф-повар башни. Блюдо было идеальным, нежным и совершенно безликим. - Опять киснешь, - констатировал Джон, не глядя на Билли, листая утреннюю сводку новостей в телефоне. – Не нравится еда? - Съедобно, больше и не надо, - буркнул Уильям, отодвигая тарелку. - Просто… блядь. Сидишь тут. Что делать-то? Читать твои глянцевые журналы? Угадывать, с какой звездой ты якобы трахался на этой неделе? Джон отложил смартфон и внимательно рассмотрел Бутчера. - Хочешь чем-нибудь заняться? – с опасно игривым оттенком спросил супер. – Могу поручить проверку местного чёрного рынка. Ходят слухи, там появилась возможность купить настоящий Ви. Компании это не выгодно. Можешь выследить, кто сливает материалы и формулы. Бутчер почувствовал, как в груди на секунду вспыхнуло что-то знакомое и приятное. Дело. Цель. Затем он посмотрел на спокойное, довольное лицо Хоумлендера и понял – это не помощь, а подачка, чтобы дикий зверь в клетке не скулил. - «Компании это не выгодно», - с презрением повторил Бутчер. - То есть, спасать Воут от потери миллионов долларов? Нет, спасибо. Акционеры переживут, если не смогут купить себе по ещё одной яхте, чтобы было где ебать шлюх и нюхать кокаин. Супер пожал плечами, будто его не заботило будущее собственной прибыли. - Твоё право. После завтрака Бутчер, движимый негодованием и скукой, решил приготовить обед сам. Не для Джона, а вопреки ему. Чтобы было хоть какое-то действие. Он устроил на кухне погром, пытаясь слепить из дорогой телятины, непонятных соусов и пряностей что-то отдаленно напоминающее жаркое, как его готовили в пабах, которые он когда-то посещал. Получилась пересоленая, местами подгоревшая, а местами сырая масса, от которой даже он сам поморщился. Около часа дня Хоумлендер зашел на кухню, почувствовав запах гари и чего-то химически-мясного. Увидел результат и рассмеялся – не злорадно, а с искренним, почти детским весельем. - Впечатляюще, - вынес вердикт Джон, вытирая слезу. – Ты либо тайный гений абстрактной кулинарии, либо объявил войну нашим желудкам. Билли молча выбросил сковороду в раковину. Недовольство сменилось неприятной пустотой. Даже испортить как следует не получалось. Всё вокруг было слишком прочным и безразличным к его попыткам что-то изменить. - Закажи себе что-нибудь полезное и дорогое, - мрачно бросил Бутчер, выходя из кухни. – А я сегодня на диете. Супер не стал его останавливать. Но через час в комнату Билли постучали. На пороге стоял Хоумлендер с подносом. На нем дымилась простая, но пахнущая на весь коридор жареная картошка с толстыми ломтями ростбифа – та самая, обычная еда, которую Бутчер однажды с ворчанием упоминул в разговоре, как ностальгию по «нормальной, человеческой жрачке». Рядом стояла большая кружка черного чая, крепкого, как он любил. - Возьми, - сказал Джон, протягивая поднос. – Посидишь на диете в следующий раз. Бутчер, не глядя Хоумлендеру в глаза, потянулся за едой – от запаха у него скрутило кишки, а рот наполнился густой слюной. Их пальцы встретились. Импульс пришел не сразу. Сначала просто тепло. Затем – волна. Не острая, не болезненная, как в тот раз с фотографом, и не удовлетворение. Это было что-то другое. Назойливое, обволакивающее, словно теплая, щекочущая пелена, которая медленно окутывала нервные окончания, просачивалась под кожу. Не неприятно, но и не приятно в привычном смысле. Это было навязчиво. Как настойчивый шепот или легкий звон в ушах после тишины. Оно тянуло к источнику, завораживало, лишало желания отдернуть руку. Билли замер. Гиллман не отпускал поднос. Он смотрел на Уильяма, его губы были чуть растянуты в спокойной, почти невидимой улыбке. Он явно задерживал контакт, наблюдая, как тот ощущает эту новую, странную вибрацию их связи. - Спасибо, - хрипло выдавил, наконец, Бутчер, выдергивая поднос из рук супера. Контакт прервался, но фантомное ощущение той щекочущей волны еще пульсировало в подушечках пальцев. - Не за что, - отозвался Джон, его голос прозвучал мягко. – Может, вместе? На кухне? - Нет, - резко ответил Бутчер и, шагнув назад, ногой захлопнул дверь перед самым носом супера. Он поставил поднос на стол и сел, уставившись на парящий над картошкой пар. Пальцы все еще горели тем странным, навязчивым чувством. Билли съел все, почти не ощущая вкуса, и выпил чай, пока тот не остыл. Еда была идеальной – не замороченной, сытной, именно такой, как он хотел. Внимание и точное попадание в его желание пугало. Весь оставшийся день Бутчер провел взаперти, пытаясь понять, что это было. Он мыл руки, тер их, пытался вызвать в памяти другие ощущения от прикосновений Хоумлендера – ярость, отвращение, покой. Но это новое было иным. Не эмоция, а физиологический факт, как голод или жажда, только направленный на конкретного человека. На Джона. Когда за окном стемнело, а в квартире воцарилась тишина, Билли не смог уснуть. Это щекочущее, обволакивающее чувство не проходило, а лишь нарастало, превращаясь в тихий, но неумолимый зов. Он ворочался, пытался думать о чем-то другом, но мысли упрямо возвращались к тому моменту на входе в комнату, к спокойным глазам Хоумлендера и этим странным, тянущим колебаниям. Под утро, когда терпение лопнуло, а разум устал бороться с физиологией, Бутчер встал. Босиком, почти беззвучно, он прошел по темному коридору до спальни Хоумлендера. Дверь была приоткрыта. Внутри слышалось лишь ровное, глубокое дыхание. Бутчер подошел к кровати, где на боку, спиной к двери, лежал супер, погруженный в сон. Сердце Билли колотилось где-то в горле. Он осторожно приподнял край одеяла и лег сзади, сохраняя дистанцию в несколько сантиметров. Затем медленно придвинулся, пока его грудь не коснулась спины Джона, а лоб не уперся в шею супера, в мягкие волосы у затылка. Тепло. И сразу же – та самая волна. Но теперь, в полном контакте, она была не щекочущей, а приятно внедряющейся в ветки сосудов и переплетения нервных окончаний. Как погружение в полудрёму после тяжёлого дня. Блаженство и насыщение разлились по телу, стирая остатки напряжения, тревоги и пустоты. Мускулы сами собой расслабились, дыхание выровнялось. Бутчер едва не провалился в этот покой, но… - Я тебя ждал чуть раньше. Голос был насмешливым и отрезвляющим. Бутчер очень хотел, но не отпрянул – тело отказывалось отрываться от источника облегчения. Хоумлендер повернулся. В полутьме его лицо было лишь бледным пятном, но Бутчер чувствовал на себе его взгляд. Сильные руки обхватили его, прижали к себе плотнее, почти грубо, но в этом не было насилия – было утверждение и принятие. - Задолбался бороться с самим собой? – прошептал Гиллман ему в губы. От дыхания супера стало ещё труднее воспротивиться накатившему облегчению. Билли ничего не ответил. Он прикрыл глаза и вжался в Хоумлендера, позволив блаженному ощущению единения окончательно захлестнуть себя. Это было непередаваемо: насыщение на клеточном уровне, химическая молитва, на которую тело Бутчера откликалось полным, безоговорочным согласием. В этот момент не было ненависти, не было прошлого, не было даже мыслей. Было только это – тепло, тяжесть, покой и глубокая, искренняя благодарность за участие. Он обнял Джона в ответ, его собственные руки, всегда готовые сжаться в кулак, обвили шею и грудь супера. Голова очистилась. Осталось лишь смутное, усталое понимание: то, что Билли чувствовал, нельзя назвать плохим. Это просто есть. Как земля и воздух. Хоумлендер облегчённо выдохнул и, положив голову на чужое предплечье, мягко улыбнулся. Неделя прошла под странным, навязчивым знаком. Хоумлендер, обычно соблюдавший какую-то дистанцию (пусть и чисто символическую), внезапно превратился в контактного наркомана. Он не отлипал: ладонь на плече Бутчера, когда тот читал, колено, настойчиво прижимающееся к его колену за столом на кухне, рука в волосах, пока они смотрели какой-нибудь фильм. А потом – губы. Чаще. Настойчивее. Без привычного перехода к чему-то большему, как будто Джону нужно было постоянно «отмечаться», подтверждать их связь. Сначала это бесило. Потом начало раздражать по-другому: под слоем удовольствия проступало то самое, знакомое приятное тепло, но теперь оно было смешано с чем-то новым – навязчивым, бесцеремонным тянущим чувством. Как будто через эти прикосновения из Билли вытягивали энергию, ставя на непрерывный, тихий подсос. Бутчер начал ощущать себя не партнером или врагом, а электростанцией, к которой на постоянку подключили огромную майнинг-ферму. На седьмой день, когда Хоумлендер, проснувшись, сразу же притянул к себе Билли и начал целовать его в шею с механическим, ненасытным упорством, чаша терпения переполнилась. Билли резко оттолкнул супера, встал с кровати и натянул штаны. - Хватит! – потребовал Уильям. – Что за ебанутое представление? Последнее время ты ведешь себя как подросток, который нанюхался клея. Что тебе нужно? Джон откинулся на подушки, его лицо выражало скорее досаду, чем несогласие. - Почему я не могу прикасаться к тому, кто мне нравится? – спросил супер с наигранным недоумением, но в его глазах мелькнуло что-то другое – расчетливое и настороженное. - Ощущения не те, - недовольно заявил Бутчер. – Блядь, это как некоторые мужики ноют, что в презервативе не то, что без. Ты не наслаждаешься процессом. Ты что-то качаешь. Выкладывай. Нахуя ты из меня, как из розетки, тянeшь целую неделю? Гиллман нахмурился. Он явно не ожидал такой точной формулировки. Несколько секунд он смотрел в потолок, будто взвешивая варианты. - Мне нужна твоя энергия, - нехотя признался Хоумлендер, не глядя на Билли. Бутчер вздохнул и почти прорычал что-то нечленораздельное. - Сука, рот не только, чтобы жрать в него и сосать члены! Что за детский сад с обнимашками? Не судьба попросить, что нужно? - А ты бы дал? Без вопросов? – Джон повернул к нему голову, его взгляд стал острым. - Мне не нравится, к чему ты клонишь, - насторожился Билли, скрестив руки на груди. - Тебе не понравится и моя идея, - парировал Джон, садясь на кровати. - Выкладывай. А я решу, насколько по шкале пиздеца это приемлемо. Джон выдохнул и рассказал, что он задумал шоу для фанатов. Грандиозное и, безусловно, патриотическое. Пиком должно стать создание большого, сияющего щита, способного накрыть целую площадь. Но Хоумлендер сомневался, что ему хватит обычного усиления Бутчера. Отсюда и неделя «зарядки» - накопления, синхронизации. Билли слушал, его лицо было серьёзным и задумчивым. Когда Джон закончил, Бутчер неожиданно просто дал своё согласие: - Ладно. Джон моргнул. - Что «ладно»? - Согласен. Помогу. Поучаствую. Накинуть ещё синонимов? Хоумлендер уставился на него с немым, почти шокированным вопросом. Он приготовился к скандалу, недовольству и уговорам. Но не к простому согласию. - Почему? – вырвалось у супера. Бутчер нетерпеливо взлохматил волосы. - Интересно посмотреть, на что ты способен с моей помощью. Ради эксперимента. Уголок губ Джона дрогнул, а потом его рот растянулся в широкую, удовлетворенную ухмылку. Он получил одобрение. Пусть и циничное, из любопытства. Это было даже лучше, чем принуждение. На следующий день динамика сменилась. Теперь уже Бутчер, движимый почти научным интересом (и все более нарастающим, зудящим желанием, которое он не мог игнорировать), сам инициировал прикосновения. Он целовал Джона не в ответ, а первым. Сидел к нему впритирку, пока тот работал. А ближе к вечеру, за день до шоу, предложил нечто большее. - Если уж накапливать, так накапливать, - сказал он, сталкивая Джона на диван. – Без полумер. Они провели в непосредственной близости почти сутки. Началось с медленного взаимного удовлетворения, где Бутчер внимательно изучал, как с каждым прикосновением и стоном, щит потенциальной энергии между ними становится плотнее и ощутимее. Зуд под кожей нарастал, превращаясь в нетерпеливое, почти болезненное желание не просто быть рядом, а слиться и отдаться потоку полностью. Тело Бутчера кричало «да» гораздо громче, чем он мог бы сделать это своими голосовыми связками. А Хоумлендер жадно впитывал и наслаждался долгожданной полной отдачей, какой ещё ни разу не получал от неподатливого любовника. Закончилось все долгим, бурным, изматывающим сексом, в котором уже не было места ни эксперименту, ни расчету. Было только животное стремление к разрядке того невероятного напряжения, что они создали вместе. Билли кончил с ощущением, будто из него вывернули наизнанку всю нервную систему, но вместо опустошения пришло странное, полное насыщение. Джон рвано дышал, выжимая из Бутчера всё, что можно взять, но старался не переборщить. Однако резервуар силы Уильяма казался бездонным. В моменте Хоумлендеру показалось, что сейчас его разорвёт от пресыщения, но Билли чувствовал наполняющую его солнечную энергию и довольно скалился. Джон начинал подозревать, что затащил к себе в постель не просто диковинку, а, блядь, подключённого к космической звезде уникума. Где ещё этот вечный двигатель умудрялся брать столько сил для него? Но сложные мысли быстро покинули затуманенный похотью мозг супера. Хоумлендер, несмотря на забитые объёмы, взялся расширять свой потенциал, пользуясь непривычной податливостью Уильяма. Утро и день прошли в ленивом, почти наркотическом упоении. Мужчины нежились в постели, в ванне, на диване – два больших хищника, сонных и сытых после удачной охоты. Бутчер не пытался бороться с этим состоянием. Оно было слишком сильным и, черт возьми, приятным. Когда до шоу оставалось пару часов, Хоумлендер поднялся, потянулся так, что хрустнули позвонки, и направился в душ. - Нужно собираться, - бросил он на ходу. Бутчер дождался, когда освободится ванная и последовал примеру супера. Потом Билли переоделся и пошёл на кухню, где Джон допивал кофе, глядя в окно на темнеющее небо. - Сколько осталось? Я успею поесть? - Ты пойдешь со мной? – удивился Хоумлендер, обернувшись. Он не запрещал, скорее не позволял себе мысли, где Уильям разделял с ним ненавистные празднества суперов. - А ты против? – отозвался Бутчер, в его собственном голосе звучало нетерпеливое желание увидеть результат – плод их странного и экстатического союза. Джон ухмыльнулся. - Ни в коем случае. На огромной, освещенной прожекторами площади кипела жизнь. А-трейн и Глубина зажигали толпу под оглушительную музыку, Мэйв и Старлайт в своих костюмах работали с фанатами на периферии. Нуар раздавал автографы под сценой и фотографировался с желающими. Хоумлендер, прежде чем появиться на сцене, доставил Бутчера к краю площади – взял на руки и рванул так стремительно, что у того на мгновение перехватило дыхание от скорости и неожиданности. - Ебанутый! – крикнул Билли ему вдогонку, но Джон уже растворялся в ночи, направляясь к закулисью. Бутчер, воспользовавшись вип-пропуском, очень быстро прошёл охрану и нырнул в толпу. Курсируя между возбуждёнными людьми, Билли чувствовал легкую дрожь в руках – отзвук той чудовищной энергии, что теперь наполняла Джона Гиллмана. И вот на сцене, под вспышки камер и рёв тысяч глоток, появился он. Хоумлендер. Не просто супергерой – икона. Он говорил о силе, защите и самом важном – жителях страны, без которых Америка – ничто. Речь была пафосной, идеальной, и Бутчер слушал её с ироничной ухмылкой, видя за словами сверхчеловека, который несколько часов назад стонал ему на ухо от удовольствия. - …и сегодня я покажу вам не просто силу! Я покажу вам наш щит! – прогремел Хоумлендер, и его руки взметнулись вверх. И тогда это случилось. Сначала – тихий, нарастающий гул, словно где-то глубоко под землей проснулся гигант. Затем с неба, из самой точки над головой капитана Семёрки, хлынул свет. Не луч, а целая струящаяся река сияющей, переливающейся всеми цветами радуги энергии. Она растекалась по невидимому куполу, накрывая всю площадь, все трибуны, десятки тысяч людей. Толпа ахнула единым, захлебывающимся звуком восторга. Это было не просто зрелище. Это было чудо. Купол сиял, как мыльный пузырь размером с городской квартал, внутри него заиграли лазеры, вспыхнул фейерверк, загремела торжественная музыка. Хоумлендер взлетел под самый купол, парил там, как бог, махал рукой, и его голос, усиленный в тысячу раз, гремел: «Вот ваш щит! Вот ваша защита! Вы и есть настоящая Америка!» Бутчер стоял, задрав голову. Его рот был приоткрыт. Он ожидал чего-то подобного, но увидеть вживую – это совершенно другие ощущения. Красота, масштаб, мощь – все это било в подкорку, заставляя сердце колотиться чаще. Это было охренительно. И тут же, как ледяная струя по спине, пришло другое чувство – чистый и  первобытный страх. Уильям помнил, как выглядел этот щит в миниатюре, приглушённые хруст и вопли, а по итогу пустое место, словно людей, сжатых Хоумлендером, никогда не существовало. Эта красота над головой была той же самой силой. Смертью, развернутой другой гранью. Билли смотрел на парящего Джона и видел льва. Великолепного, могучего, грациозного хищника. Можно восхищаться его красотой, силой, совершенством, но никогда нельзя забывать, что он может убить и сожрать. И будет делать это легко, почти не задумываясь, потому что такова его природа. Бутчер глубоко вдохнул холодный ночной воздух, пахнущий сладкой ватой и хот-догами из ларьков. Восторг и ужас сплелись внутри него в один тугой, неразрешимый узел. А ведь именно Бутчер помог создать это. Его энергия, воля… зависимость. И теперь Уильям стоял под гигантским щитом, одновременно восхищенный и парализованный от осознания: он не просто свидетель, а самый настоящий соучастник.