Нейрохимия ненависти

Джон полулежал на диване в гостиной, смотрел в сторону окна, но не видел ни огней, ни очертаний небоскрёбов. Перед его внутренним взором снова и снова прокручивалась недавняя сцена: ярость, страх, блеск на полу и пустота в глазах Бутчера, когда тот ушёл в ванную. Супер стиснул зубы. Он испортил всё. Снова. После первой ночи насилия между ними хоть что-то начало налаживаться. Появилась хрупкая, колючая близость, взаимопонимание, даже что-то вроде доверия. А теперь… «Ненависть, - подумал Джон. - Он должен ненавидеть меня сейчас. Как раньше. Жечь своей злостью». Но, прислушиваясь к тонким вибрациям их связи, Хоумлендер улавливал не яростный пожар, а нечто иное – ледяную, тягучую волну отвращения. Отвращения к нему, к себе, к тому, во что превратились их отношения. Это было хуже. Ненависть была живой, горячей, в ней была страсть. А отвращение… оно вымораживало всё на своём пути. И не оставляло места ни для гнева, ни для вызова – только для молчаливого презрения. Именно это было самым невыносимым. Не злость Бутчера, не его угрозы – Джон привык к ним, они даже заводили. А вот это молчаливое, ледяное отторжение между ними. От него хотелось сбежать, разбить что-нибудь, закричать. Но кричать было не на кого, кроме самого себя. С недавнего времени Хоумлендер начал лучше понимать, как работает этот ебучий мир и люди в нём. Осознал, что грубая сила и запугивание дают лишь временный результат. Они ломают, но не строят. А Джон хотел построить что-то с Уильямом. Не просто удержать, не просто владеть, как дорогой игрушкой. Он хотел, чтобы Бутчер был рядом. Добровольно. Чтобы он смотрел на него не как на врага, а как на… «Как на что, Гиллман? На любовника? На партнёра? На единственного человека, который тебя понимает?» Мысль была одновременно сладкой и горькой. Хоумлендер осознавал свою одержимость. Признавал её, как признают хроническую болезнь. Бутчер стал для него кислородом, смыслом, кайфом и ядом одновременно. И эта зависимость пугала его до чёртиков, потому что контроль теперь был не только у него. Бутчер, сам того не желая, дергал за ниточки его души через их проклятую связь. Джон глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Просто подойти и извиниться? Сказать, что «больше не повторится»? Бутчер рассмеётся ему в лицо. И будет прав. Хоумлендер уже ломал обещания, данные самому себе. Его «новый», более осознанный и сдержанный образ треснул при первом же испытании – при мысли, что Уильям может уйти. Нужен был другой подход. Не сила, не угрозы, не показная доброта. Нужно было перевернуть ситуацию. Сделать так, чтобы Бутчер захотел остаться. Не из-за страха, не из-за зависимости, а потому что увидит в этом какую-то свою выгоду. Или потому что ему больше некуда будет деться. Мысль о Соне, обездвиженной и беспомощной, на мгновение мелькнула в голове. Нет. Это не для Уильяма. Такой он теряет всякий интерес. Бутчер должен быть сильным, язвительным, опасным. Каким Джон полюбил его. Калечить такого человека значило уничтожить самую суть его уникальности. Любил. Да. Он использовал это слово мысленно, без стыда. Любил дикость, гнев и непокорность Бутчера. Любил даже ненависть в его глазах, потому что она была честной. А сейчас в тёмных глазах было только пустое отвращение. Как заставить Уильяма снова почувствовать? Не отвращение, а хоть что-то живое? Страсть? Злость? Даже жажду мести? Всё лучше, чем ледяная пустыня. И тут Хоумлендера осенило. Он уже как-то проделывал тот трюк через первую версию их связи, когда мог управлять Бутчером напрямую, отдавая точные приказы. Сейчас всё было чуть сложнее, но гораздо масштабнее. Можно взять и направить собственное желание по резонансному полю, добавляя едва заметный, но постоянный зов. Контролировать напрямую Бутчера уже не получится, но долгое методичное воздействие должно сработать. Можно добавить ещё что-то. Например, усилить в Бутчере чувство одиночества. Напомнить, что кроме Джона, у него никого нет. Кэмпбелл отвернулся, команда презирает, весь мир видит в нём либо монстра, либо игрушку Хоумлендера. А Джон Гиллман принимает его таким, какой он есть. Жестоким, сломанным, предавшим всех. И не просто принимает, а находит в этом извращённую красоту. Но одного одиночества мало. Нужна ещё и цель. Что-то, что привяжет Бутчера к этому месту и их общему существованию. Джон прикрыл рот рукой и сжал подбородок. В голове медленно и неотвратимо поползла безумная мысль. Обычные люди, когда заводят семью, почти всегда делают это не просто из удобства, а для создания продолжения их отношений. Для детей. Общая забота, цель и совместное будущее. Разве это не прекрасная причина для партнёрства? А с таким, как Бутчер, несомненно получилось бы что-то великолепное. Сильный, волевой и способный на что угодно ребёнок. Джон задумывался о том, что многое терял из-за однополости своего нынешнего партнёрства. Райан хороший мальчик, но он воспитан другими людьми. Хоумлендер мечтал контролировать и направлять своего ребёнка с самого начала. А сделать это, когда предмет твоей одержимости не способен к деторождению… Гиллман фыркнул, отгоняя эту чепуху прочь. «Что за бред? Беременный Бутчер? Это уже даже не смешно, это клинический идиотизм». Но мысль, словно назойливая муха, не улетала. Она жужжала где-то на задворках сознания, напоминая о том, как тело Уильяма подстроилось под Джона лишь от сильного желания. Если связь может такое… почему бы и нет? Нет. Чушь. Даже если бы это было возможно, Бутчер возненавидит его ещё больше. Для Уильяма и почти любого другого нормального мужчины это уродство и унижение. И опасность, потому что прецедентов ещё не было, а рисковать тем, кто вызывает ненормальную зависимость, похоже на что-то гораздо хуже мазохизма и кретинизма вместе взятых. Хоумлендер встряхнул головой, гоня прочь этот абсурд. Не тем надо заниматься. Нужно решать проблему здесь и сейчас. Доверие разрушено. Отношения в клочья. Бутчер за километр не подпустит его к себе. Но пока действует резонанс, Билли нуждается в их связи на физическом и химическом уровне. Даже если его разум кричит «нет», его изменённое тело помнит удовольствие прикосновений и энергетический экстаз. Организм будет требовать повторения, а разум будет сопротивляться. Это и есть шанс. Джон почувствовал холодную, расчётливую уверенность. Он не будет навязываться. Не будет просить. Он сделает так, что Бутчер сам сломается. Он через их связь, тонко, почти незаметно, будет усиливать в нём чувство опустошённости, лишения, ту самую «ломку», которая наступала раньше. Только теперь это будет не просто физический дискомфорт. Это будет смесь отвращения к самому себе с непреодолимой тягой к источнику облегчения. К нему. Бутчер будет ненавидеть каждый момент этого. Он будет бороться, ругаться, может, даже попытается сбежать. Но, в конце концов, когда станет невмоготу, когда отвращение к собственной слабости перевесит отвращение к бывшему врагу, он придёт сам. И попросит. Не о любви или прощении. О простом прикосновении. О дозе. О том, чтобы этот внутренний кошмар прекратился. А Джон даст ему это. Потому что всё, чего он хочет сейчас – это Бутчер рядом. И чтобы он признал свою нужду в нём на самых низких условиях. Это была временная заплатка. Грязная, унизительная для них обоих, но работающая. Она не восстановит доверие, но создаст новую, извращённую форму зависимости. А уж потом можно будет подумать о чём-то большем. Хоумлендер поднялся и подошёл к тому месту у бара. Пятно уже подсохло, оставив тусклый след. Он присел на корточки, коснувшись его пальцами. Не отвращение, а решимость наполнила его. Супер закрыл глаза и, сосредоточившись на силовых волнах, испускаемых его телом, пустил нужные импульсы. Он не стал давить или вызывать боль. Джон просто напомнил телу Бутчера о пустоте, нехватке, и том остром, щемящем голоде, который утолялся только одним способом. Это было началом жестокой игры на износ, в которой Хоумлендер был готов ждать. Потому что ставка была самой высокой – сам Уильям Бутчер. И он был уверен, что выиграет. Следующие дни Хоумлендер продолжил тянуть поводок. Первым делом он договорился об изоляции Билли. Встреча прошла в кабинете генерального директора, где Джон изложил свою просьбу: приостановить обследования Бутчера на неопределённый срок. - Ему нужно время, чтобы прийти в себя после стресса, - практически не соврал Джон, глядя Эдгару прямо в глаза. – А мне, чтобы научиться контролировать наш резонанс без внешнего вмешательства. Дай мне доступ к вашим специалистам. Я буду приходить сам. Отчитываться. Но Бутчера пока оставьте в покое. Стэн сложил руки на столе и внимательно посмотрел на капитана Семёрки. В глазах директора мелькнуло понимание – он видел не просьбу, а ультиматум, завёрнутый в дипломатичную обёртку. Почти оскорбительное нарушение договорённости. Но Эдгар понимал, что конфликт с Хоумлендером, особенно сейчас, никому не был нужен. Директор кивнул: - Максимум месяц. И вы приходите на процедуры три раза в неделю. Полный мониторинг. Если увижу ухудшение, вмешаюсь лично. Джон согласился. Теперь у него было время и пространство для манёвра. Тем временем Бутчер старательно избегал Хоумлендера. Естественная реакция повторилась. Он снова, как крыса, ныкался по углам от поехавшего супера. Но теперь, когда дом Гиллмана уже примелькался и перестал быть совсем чужим, находиться в его стенах стало ещё невыносимее. Мысли о побеге, сначала смутные и отчаянные, начали оформляться в конкретный план. Однажды ночью, когда Хоумлендер по счастливой случайности проводил время на какой-то закрытой вечеринке, Билли набрал номер ММ. Трубку взяли далеко не сразу. - Бутчер? – голос Марвина звучал настороженно с привычным грубоватым тоном. - Слушай, нужно встретиться. Тихо. Без лишних глаз, - быстро выпалил Бутчер, прижимая телефон к уху. На той стороне повисла пауза. Потом тяжёлый вздох. - Мы в курсе. Весь мир успел увидеть твою помолодевшую рожу в рекламе Хоумлендера. А Старлайт рассказала, как на самом деле вы неплохо ужились после того, как Хьюи освободил тебя, рискнув жизнью. В словах бывшего товарища звучал приглушённый гнев и презрение. - Это не то, о чём ты думаешь, - попытался оправдаться Билли, но голос выдал его – он звучал слабо, почти жалко. - Не твоё дело, о чём я думаю, - жёстко ответил ММ. – Если бы тебе действительно нужна была помощь, я бы подумал. Но твоё предательство не заставит меня поднять жопу даже чтобы начистить тебе морду. Решай свои проблемы сам. Или позови на помощь своего нового могущественного друга. - Хьюи связывался с вами? – севшим голосом спросил Бутчер, почти не надеясь на ответ. - Нет. И не звони ему. Он не в себе после твоей перебежки. Френчи и Кимико того же мнения. Не лезь к нам больше. Разговор прервался. Билли бросил телефон на кровать и провёл рукой по лицу. Острое и гнетущее отчаяние сжало горло. Он был один. По-настоящему. Хьюи пропал, остальная команда отвернулась, Грэйс вовсе была недоступна, как и другие контакты ЦРУ. Мир, который Бутчер знал, рассыпался в прах, а новый был больным и уродливым. Бутчер начал сходить с ума от бездействия. Что, блядь, делать? Куда пойти, к кому обратиться? Билли метался по комнатам, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь шумом города за окном и фоновым гулом связи. Он появился на третий день – лёгкое, раздражающее жужжание под кожей, словно далёкий трансформатор. Не больно, но навязчиво. Как тиннитус, от которого не спрячешься. Он бесил, но пока был терпим. Хоумлендер не трогал Уильяма, не пытался говорить, не лез с приставаниями. Но его присутствие ощущалось во всём. Каждое утро на столике у кровати Бутчера появлялся завтрак – простой, но свежий: яичница, тосты, крепкий чёрный чай или кофе. В обед приходила доставка из ресторана. А ужин Хоумлендер приносил сам. Билли слышал его шаги в коридоре, лёгкий стук в дверь. Потом дверь открывалась, и Джон, не заходя, ставил поднос на пол у порога. Его лицо было невозмутимым, взгляд – скользящим, без попыток встретиться глазами. Он молча разворачивался и уходил. Иногда вместе с едой он оставлял ноутбук или папку с бумагами – изначальными планами тренировок Семёрки и итоговыми отчётами. Намек: работа есть. Для Семёрки Бутчер был на «больничном», но Хоумлендер давал ему возможность заниматься делом на удалёнке. По первости Билли в ярости швырял еду в стену, выкидывал ноутбук в коридор, рвал бумаги. Раздражение кипело в нём, требуя выхода. Но через день голод дал о себе знать – звериный, необъяснимый аппетит, от которого сводило желудок. Бутчер начал есть. Потом, от безысходности и чтобы не сойти с ума, взялся за бумаги. Работа отвлекала. Анализ тактик, поиск слабых мест в отчётах, всё это было знакомо и  давало иллюзию хоть какой-то стабильности. Но надежда тлела где-то глубоко. Он продолжал звонить Хьюи. Раз за разом. Ответа не было. Только бесконечные гудки, а потом отключённый номер. Кэмпбелл исчез окончательно, как и бывшие коллеги по работе. Тем временем тело начало предавать его. Сначала – лёгкая тошнота по утрам. Потом – дрожь в руках, едва заметная, но раздражающая. К концу недели Билли с ужасом узнал знакомые симптомы. Ломка. Та самая, что была у него в первые дни после установления связи, ещё до того, как Соня её разорвала. Но теперь этот пиздец нарастал медленнее и коварнее. Не огненной волной, а ползучей сыростью, проникающей в кости. Билли пытался бороться. Делал отжимания до изнеможения, лил на себя ледяную воду, пробовал медитировать – всё, что приходило в голову. Но дрожь только усиливалась. Тоска по прикосновению, по тому самому «золотому» насыщению, стала физической болью, ноющей и неуёмной. На девятый день Бутчер решил, что с него хватит. Собрал минимум вещей в небольшую найденную сумку и приготовился бежать. План был прост: дождаться, когда Хоумлендер улетит на очередную съёмку, и уйти через служебный выход. Похуй куда. Главное подальше. Билли стоял посреди комнаты, уже одетый, с сумкой на плече, когда волна накрыла его с такой силой, что он едва удержался на ногах. Живот скрутило спазмом, будто кто-то воткнул туда раскалённую кочергу. Тошнота подкатила к горлу кислым комком. Ноги вдруг стали ватными и перестали слушаться. Бутчер рухнул на колени, потом на бок, скрючившись в позе эмбриона. Дыхание стало прерывистым, в глазах помутилось. Он сжал челюсти, пытаясь не застонать, но сдавленный звук всё равно вырвался наружу. Это было мучительно больно. Именно в таком положении его и застал Хоумлендер. Супер, стоя в дверях, окинул взглядом свернувшегося на полу Бутчера, сумку, валявшуюся в стороне, и ничего не сказав, подошёл и медленно опустился на корточки рядом. Билли, сквозь пелену боли, увидел чёткий силуэт и почувствовал близость, от которой тело вопило одновременно «прочь» и «ближе». Гиллман не прикасался. Он просто сидел, наблюдая, как Бутчер борется с конвульсиями. - Хочешь что-нибудь сказать? – спросил он, наконец. Голос был тихим, почти нейтральным, но в нём дрожала едва уловимая нотка чего-то похожего на надежду. – Я сделаю, что попросишь. Билли выдавил из себя хриплый, полный ненависти смешок. - Скинься с окна пару сотен раз. Боль накатила новой волной. Рука Билли, против воли, дёрнулась в сторону Джона, пальцы скрючились, жаждая прикосновения. Бутчер диким усилием воли прижал её к груди, впиваясь ногтями в собственную кожу. Он тяжело, с присвистом дышал. - Уильям, не упрямься, - голос Хоумлендера уже не казался безразличным, в нём прозвучало что-то похожее на нетерпение. – Я не хочу, чтобы ты страдал. Но я не прикоснусь к тебе, пока не попросишь. Джон сидел, сжав руки, сухожилия на них выступили белыми полосами. Ему отчаянно хотелось обнять Уильяма, прижать к себе, прекратить эту агонию одним касанием. Но он держался. Это была часть плана. Бутчер лежал, уткнувшись лицом в ковёр, и думал, что ещё никогда не был так жалок. Он проигрывал. Его тело предавало хозяина, сдаваясь врагу. Но разум ещё цеплялся за остатки гордости, злости и ненависти. «Связь двусторонняя, - вдруг пронеслось в воспалённом сознании Бутчера сквозь боль. - Он давит на меня. Но если я сумею через неё передать что-то в ответ? Не подчинение, а…» Идея была смутной, неоформленной. Но в ней был огонёк. Что, если он сможет придумать, как через эту же связь уничтожить Хоумлендера? Использовать свою зависимость как оружие? Сделать так, чтобы Джон, пожирая его энергию, впитывал и что-то другое? Яд? Саморазрушение? Мысль была безумной, почти фантастической. Но она дала Билли последний призрачный смысл. Чтобы бороться, нужно оставаться в игре. Чтобы нанести удар, нужно быть рядом. Бутчер тяжело, с хрипом выдохнул. Боль выворачивала внутренности. Гордость треснула и разлетелась на осколки. Осталась только абсолютная нужда. Тихо, почти беззвучно, его губы прошептали: - Помоги… Джон замер на секунду, будто не веря своим ушам. Потом его лицо озарилось странной смесью торжества и болезненного облегчения. Он не стал тянуть, не стал требовать повтора. Он наклонился и легко, почти бережно, подхватил Бутчера на руки. Эффект был мгновенным. Как только кожа коснулась кожи, а знакомая энергия потекла по их телам, боль отступила. Не полностью – где-то глубоко ныло. Но острая, выворачивающая агония сменилась терпимой тяжестью. Билли обмяк в его объятиях, голова бессильно упала на плечо супера. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел Хоумлендера за эту победу. Но тело ликовало, погружаясь в долгожданное облегчение. Джон не сказал ни слова. Он пронёс Бутчера через гостиную в свою спальню, уложил на кровать, сам прилёг рядом и обнял его, прижав к себе, повторяя ровно то, как справился с тем же кризисом в прошлый раз. Билли не сопротивлялся. Он лежал, прижавшись лицом к его груди, и слушал чужое сердцебиение. По телу разливалось тепло, знакомое и отвратительное. Ломка отступала, оставляя после себя опустошённую, болезненную ясность. Тошнота и недомогание исчезли. Он проиграл этот раунд. Сдался. Но в глубине души, под слоем стыда и ненависти, зрела новая решимость. Если эта связь – его цепи, то Бутчер обязательно найдёт способ превратить их в удавку на шее Хоумлендера. А пока он позволял Джону держать его, потому что ему нужны были силы для следующей схватки. Супер лежал, гладя Билли по спине, и смотрел в потолок. На его лице не было улыбки победителя. Была усталая, тяжёлая удовлетворённость. Первый шаг сделан. Бутчер сломался и попросил. Теперь нужно было закрепить результат. Постепенно. Медленно. Пока Уильям не перестанет видеть в этом поражение и не начнёт испытывать неизбежную необходимость. Бутчер метнулся на кровати, ворочаясь на простынях, которые всё ещё пахли Джоном. Этот запах теперь преследовал его даже во сне. Но ломка не исчезла. Она трансформировалась. Теперь это был постоянный, фоновый гул под кожей. Тихое настойчивое напоминание зависимости. Билли встал и босиком прошёл по холодному полу в ванную. В зеркале на него смотрело отражение, которое он всё ещё с трудом узнавал: помолодевшее лицо с глубоко уставшими глазами. «Двусторонняя связь, - думал Бутчер, чистя зубы с такой яростью, будто хотел соскрести с них память о вчерашнем ужине, который Джон принёс и молча поставил у двери. - Он давит на меня через неё. Вызывает зуд, тошноту и слабость. А если...» Идея родилась, как ядовитая капля, медленно просачивающаяся сквозь трещины в его гордости. «А если я могу давить в ответ?» Билли выплюнул пасту, глядя на своё отражение. Не на супергероя или жертву. А на инструмент. На самое настоящее оружие. Хоумлендер хочет трахаться с ним, как наркоман ширнуться. Значит, это его слабость. А это можно использовать. Если позволить и контролировать когда и как, можно изучать связь в пиковые моменты. Искать в ней брешь. Точку, где можно не брать, а отбирать. Высасывать силу Гиллмана, когда он наиболее уязвим. План был мерзким, самоуничижительным и отчаянным. Идеальным для Бутчера. Когда сумерки окрасили квартиру в сине-стальные тона, Билли вышел из своей комнаты. Джон сидел на диване в гостиной, развалившись, с планшетом в руках. На экране что-то светилось – вероятно, сценарий или сводка новостей. Хоумлендер поднял голову, почувствовав Бутчера на пороге. В его глазах мелькнуло что-то, быстро прикрытое привычной маской невозмутимости. Билли прошёл к бару, взял ту начатую бутылку виски и допил залпом. Жидкость обожгла горло, но не принесла ни удовольствия, ни забвения. Только горькое послевкусие. - Нахуй не надо, - сказал Бутчер, зажмурившись от скручивающих ощущений в районе желудка, – сидеть в этой твоей норе и ждать, когда снова накроет приступ из-за ебучего резонанса. Джон отложил планшет. - Что предлагаешь? - Новые правила, - Билли повернулся к Хоумлендеру, облокотившись о стойку. - Ты хочешь меня. В смысле трахать. - Я хочу тебя в принципе, - настойчиво поправил Джон. - Не важно. Факт в том, что моё тело, благодаря этому ёбаному трюку мёртвой девки, теперь требует твоих прикосновений, чтобы не болеть. И давай не будем делать вид, что ты откажешься, если я предложу. Гиллман молчал, внимательно слушая. - Значит, мы договариваемся. Секс не когда ты захочешь, на полу или у бара. А когда я скажу. По моим условиям. В постели. Без насилия. Считай это... – он искал слово, которое не резануло бы его собственное достоинство слишком сильно, - сделкой. Ты получаешь меня, а я улучшу своё состояние. - Он сделал паузу, глядя в глаза Джона. – Иначе я найду способ съебаться или разорвать эту блядскую связь. И мы оба знаем, что ты этого не хочешь. В гостиной повисла тяжёлая пауза. Хоумлендер смотрел на него, и Билли видел, как в голове супера идёт борьба между облегчением от того, что Бутчер говорит о близости, и яростью от условий. Но, в конце концов, более сильным оказалось первое. - Какие условия? – напряжённо спросил Джон, облизнув пересохшие губы. - Я говорю, что и как. Ты останавливаешься, если скажу «стоп». Никаких попыток сделать больше, чем я разрешил. И после ты идёшь нахуй и даёшь мне пространство. Воспринимай это, как медицинскую процедуру по необходимости. Во всяком случае, я буду предоставлять её с таким посылом. - «По необходимости», - повторил Джон с едва уловимой усмешкой. – Хорошо. Согласен. Билли кивнул, чувствуя, как что-то тяжёлое и холодное опускается у него в груди. Он только что подписал договор с монстром, используя своё тело в качестве валюты. - Тогда сейчас, - сказал он, отталкиваясь от бара. – Пока я не передумал. Бутчер первым повернулся и пошёл в сторону спальни Хоумлендера, не оглядываясь, чтобы не видеть выражения его лица. Он слышал за спиной лёгкий шорох одежды и шаги. В спальне было темно, лишь свет города пробивался сквозь панорамные окна. Бутчер остановился у кровати и начал раздеваться, механически, без эротизма, как спортсмен перед соревнованием. Он чувствовал на себе взгляд супера, горячий и тяжёлый. Оставшись в одном нижнем белье, Билли лёг на кровать и прикрыл глаза. - Можешь брать, - бросил Бутчер с фальшивой бравадой, в которой слышалась лишь горечь. Джон подошёл к кровати. Он не бросился на Билли. Сняв с себя одежду, Хоумлендер медленно залез на кровать и протянул руку, чтобы прикоснуться, но пальцы замерли в сантиметре от кожи Бутчера. Супер ждал окончательного разрешения. Билли приоткрыл глаза, оценил обстановку и сглотнул, чувствуя, как всё его существо кричит от противоречия. Кожа уже горела в ожидании прикосновения, связь гудела, требуя насыщения, разум выл от отвращения. Но он коротко кивнул. Пальцы Джона коснулись его груди. Волна. Не просто тепло, а взрыв. Золотистая энергия, яркая и ослепительная, ударила по нервным окончаниям, заставив Билли выгнуться с тихим стоном. Это было невыносимо и унизительно приятно. Он вцепился пальцами в простыни, пытаясь сохранить хоть крупицу контроля. Джон наклонился, его губы нашли губы Бутчера. Поцелуй был не нежным, а жадным, захватническим, но в нём не было насилия прошлого раза – было отчаянное, ненасытное желание. Билли ответил на него, потому что его тело требовало этого, но его разум был отстранён, холоден. Он сосредоточился на ощущениях, на потоке энергии. Он пытался мысленно «потянуть» его, не просто принять, а направить, представить, как он высасывает силу из Джона, ослабляя его. Руки Хоумлендера скользили по телу Билли, срывая последние преграды. Прикосновения были уверенными, знающими, будто он изучил каждую реакцию Бутчера за их вынужденное соседство. И Уильям реагировал – предательски ярко, его тело отвечало стонами, которых он стыдился. Бутчер чувствовал, как по его коже бегут мурашки, а каждая клетка ликует от ненавистного контакта. Когда Джон приготовился войти в него, Бутчер на мгновение замер. Это был последний рубеж. Последняя черта. Он закрыл глаза и снова кивнул, уже почти незаметно. И это случилось. Не было боли. Его изменённое тело приняло Джона безупречно, как будто оно было создано для этого. Ощущение заполненности было не просто физическим – оно было энергетическим. Связь между ними вспыхнула с такой силой, что Бутчеру показалось, будто он ослеп. Золотой свет, видимый лишь им двоим, залил всё вокруг, сконцентрировавшись в точке их соединения. Билли, почти рыча от собственной слабости, понял, что потерял фокус своей миссии по изучению связи. Его захлестнуло волной удовольствия, в несколько раз усиленной их симбиозом. Он слышал собственные стоны, хриплые и безвольные. Видел лицо Гиллмана над собой – искажённое наслаждением, почти болезненным в своей интенсивности, глаза сияли внутренним золотым светом с красным ободком. Джон двигался, и каждый толчок был не просто фрикцией, а импульсом, выстрелом чистой энергии, который пронизывал Бутчера насквозь. Он чувствовал, как эта энергия не просто циркулирует, а накапливается где-то глубоко в его центре. - Уильям... – прошептал Джон, его голос был хриплым от напряжения, в нём звучало что-то помимо желания. Это было почти похоже на мольбу. Бутчер не ответил. Он мог только цепляться за Хоумлендера, впиваясь и почти обламывая ногти о спину супера, и позволяя потоку унести себя. Его собственная кульминация наступила внезапно и сокрушительно, вырвав из него тихий, протяжный крик. Это был не просто оргазм. Это было разряжение всего накопленного напряжения, как удар ядерной ракеты о землю, которая на мгновение осветила все уголки его существа. В момент высшего пика Джон, с подавленным рыком, достиг своего финала. Билли почувствовал горячий толчок внутри, но ощущение тут же растворилось в общей буре чувств. Хоумлендер накрыл Билли своим телом, жадно прижимая к себе. Спустя минуту Бутчер оттолкнул супера. - Всё, - хрипло сказал Билли. – Правила. Отвали. Джон со вздохом послушно отпустил любовника и откатился на бок, но не ушёл. Он лежал рядом, его рука всё ещё лежала на груди Бутчера, большой палец водил по коже чуть ниже ключицы. - Спасибо, - удовлетворённо проговорил Хоумлендер. Билли фыркнул, но не отстранился от прикосновения. Его насыщенное тело больше не болело. Гул связи сменился тихим, удовлетворённым жужжанием. Наступившее чувство целостности одновременно приносило небывалое успокоение и царапало тревогой. - Не благодари, - пробормотал Уильям, закрывая глаза. – Это была сделка. Не более. Бутчер больше не испытывал острых приступов ломки. Но что-то было не так. Сначала он списал это на остаточный стресс. Но плохое самочувствие, слабость и тошнота не проходили. И это несмотря на полноценный сон, питание и подпитку через контакт с Джоном. Он чувствовал себя так, будто его батарейки садятся в разы быстрее, чем раньше. Аппетит же, напротив, стал ещё больше. А после еды наступала короткая эйфория, сменяющаяся тяжёлой сонливостью. «Что за ёбаный пиздец? – раздражённо думал он, в сотый раз потирая лоб. – Связь работает, ломки нет. Но я чувствую себя как дерьмо». Причина была на поверхности: некачественный энергообмен. Он, Билли Бутчер, не может полноценно «подключаться» к Хоумлендеру, потому что в душе всё ещё хочет видеть его мёртвым. Организм Билли потреблял необходимый минимум, чтобы не умереть с голоду, но не мог принять весь спектр… чего бы там он ни получал. Отсюда потеря сил и дискомфорт. Мысль была не слишком гениальной, но казалась единственно верной. На следующее утро, когда Хоумлендер молча поставил поднос с завтраком на столе и уже собирался уйти, Билли окликнул его. - Эй. Джон обернулся, светлые брови чуть приподнялись. - Сегодня… - Бутчер с трудом выдавил из себя, глядя куда-то в сторону, — …вечером. Ты свободен? На лице супера промелькнула целая гамма эмоций: удивление, осторожная надежда, подозрение. Он кивнул, не доверяя голосу. Вечером всё повторилось. Сначала холодная, деловая атмосфера, правила и механические движения, а потом всё сорвалось. Билли пытался держаться, потому что во время акта их энергетический резонанс достиг максимальной силы. Паршивые ощущения отступили, и Бутчер ощутил ясность и прилив сил. Но ненадолго. Через час после того, как Джон, послушный его требованию, ушёл, всё вернулось. Эксперимент вовсе потерялся в неловкой попытке контролировать себя во время секса. Билли корил свою несдержанность и удивлялся собственной несобранности. Какого хуя его так ведёт от мудилы-Хоумлендера? И так день за днём. Бутчер начал инициировать контакты почти каждую ночь. Не из желания, а из отчаяния. Ему нужно было это временное облегчение, эта «зарядка». А после он позволял Джону оставаться рядом дольше. Потому что простые объятия и лежание рядом тоже притупляли дискомфорт. Он терпел прикосновения, поцелуи в плечо, и то, как Джон, будто огромная собака, утыкался носом ему в шею и засыпал, тяжело и довольно дыша. Хоумлендер сначала удивлялся этой внезапной регулярности. Потом расслабился. Внутренне ликовал. План сработал слишком хорошо. Бутчер не просто принял, он действительно нуждался и приходил сам. Джон начал позволять себе больше. Не во время секса (правила свято блюлись), а после. Супер стал гладить Бутчера по волосам, когда тот засыпал, говорить тихие, бессмысленные слова. Называть его «своим». Билли не отвечал, но и не отталкивал. Его сил хватало только на то, чтобы терпеть, копить энергию и бороться с постоянной слабостью. Так прошло несколько недель. Плохое самочувствие не выправлялось. Бутчер списывал это на стресс и на то, что его изменённая физиология перестраивается под новый режим. А потом наступил день обследования. На входе в медицинское крыло Бутчера и Хоумлендера развели по разным кабинетам. Билли прошёл через стандартный набор процедур: забор крови, мочи, соскобы, ЭКГ. Медики, те самые, что боялись даже дышать рядом с Хоумлендером, были почти что ласковы с Билли, но в их глазах читался неподдельный научный интерес. Потом Уильяма проводили в комнату со сложным томографом нового поколения. - Ложитесь, пожалуйста, мистер Бутчер. Нужно провести полное сканирование для оценки динамики изменений. Билли лёг на холодный стол и закрыл глаза. Аппарат загудел, вокруг его тела начали двигаться сканирующие дуги. Он почти задремал, убаюканный монотонным звуком и усталостью. Внезапно гул прекратился. Бутчер открыл глаза. Техник, молодой парень в медицинском халате, смотрел на экран монитора с выражением глубокого недоумения. Он что-то быстро напечатал на клавиатуре, снова посмотрел. Побледнел. - Извините, мистер Бутчер, - сказал он, его голос слегка дрожал. – Нам нужно пройти в соседний кабинет. Для уточняющей диагностики. Билли нахмурился, но поднялся. Его повели по коридору в небольшой кабинет, где стоял аппарат УЗИ. - Зачем это? – спросил Билли, но техник проигнорировал слова пациента. - Пожалуйста, прилягте и оголите живот. Сейчас придёт доктор. Бутчер лёг и задрал рубашку. К его коже, уже смазанной холодным гелем, приложили датчик. На экране замерцали серые тени. Техник водил прибором, и его лицо становилось всё более озадаченным. Дверь открылась. Вошла женщина-врач лет пятидесяти со строгим, умным лицом. За ней мужчина в костюме. - Доктор Эллис, - представилась женщина, подходя к монитору. Её взгляд скользнул по изображению, и её профессиональное спокойствие дало трещину. Она села на стул рядом, сама взяла датчик, начала изучать с разных углов. Билли лежал, и чувство надвигающейся катастрофы сжимало ему горло. Он чуял пиздец. Настоящий и глобальный. - Что там? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Какая-то опухоль? Побочка от этой ёбаной связи? Доктор Эллис оторвала взгляд от экрана и посмотрела на него. В её глазах было нечто невероятно сложное: шок, научный интерес, и жалость. - Мистер Бутчер, то, что мы видим, не является опухолью в классическом понимании. Но это определённо побочный эффект вашего уникального симбиоза. Женщина замялась, ища слова. Мужчина рядом кашлянул. - Мистер Бутчер, мы понимаем, что это прозвучит… невероятно. Но данные сканирования и ультразвукового исследования указывают на формирование в вашей брюшной полости ткани, напоминающей по структуре и функции… матку. В комнате как будто стало душно и невыносимо тесно. Билли несколько секунд просто смотрел на доктора, мозг отказывался обрабатывать информацию. - Чего? – выдавил он с трудом. - И, что ещё более невероятно, - доктор Эллис сделала глубокий вдох, - внутри этой аномальной структуры зафиксировано наличие плодного яйца. С признаками жизнедеятельности. Согласно предварительным замерам срок развития соответствует примерно четырём – пяти неделям. Беременность. Слово грохнуло в сознании Билли, как гильотина. - Вы все ебанутые?! – Голос Уильяма сорвался на крик. Он попытался вскочить, но сопровождающий доктора мягко, но настойчиво положил руку ему на плечо. – Я мужик! Какой нахуй плод?! Какая матка?! Это какой-то приход! Ваши аппараты сломаны! Меня светили месяц назад! Все было в порядке! Какие, нахуй, четыре недели?! - Мистер Бутчер, пожалуйста, успокойтесь, - сказал мужчина, но его голос звучал неуверенно. Он и сам выглядел потрясённым. – В обстоятельствах резонансного поля ваш организм, вероятно, претерпел некоторые… - Нет!!! – Билли рванулся, скидывая с себя руку доктора с датчиком. – Вырвите это! Сейчас же! Вырежьте эту… гадость из меня! Доктор Эллис встала, её лицо стало профессионально-твёрдым. - Мистер Бутчер, это не простая процедура. Структура интегрирована в ваше кровоснабжение, и она реагирует на ваше энергетическое поле. Без понимания всех рисков… —Я сказал, вырежьте!!! – он уже не кричал, а отчаянно и панически рычал. Остатки нормальности рушились со скоростью А-трейна. Дверь в кабинет с грохотом распахнулась, слетев с петель. В проёме стоял Хоумлендер. Его лицо было искажено смесью ярости и страха. Он почувствовал через связь волну чистого ужаса Бутчера и примчался, игнорируя попытки медицинского персонала остановить его. - Уильям? – Взгляд супера метнулся к Бутчеру, бледному, трясущемуся, потом к врачам, далее к монитору УЗИ, на котором всё ещё мерцало то самое изображение. Время для Джона Гиллмана остановилось. Его рентгеновское зрение, почти непроизвольно, сфокусировалось на животе Билли. Он увидел то, чего быть не должно – новый орган. И его обволакивало слабое пульсирующее, но узнаваемое золотое свечение с красными жилами. Мысли пронеслись вихрем: его безумная идея, которую он отогнал… необычное поведение Бутчера… его собственное подсознательное желание… Их близость… Хоумлендера озарило. Наш. Восторг, дикий, первобытный, хлынул в Джона, готовый вырваться в виде победного рёва. Он открыл рот. И тут он услышал голос Бутчера, срывающийся на истерический шёпот, обращённый к врачам: - Режьте! Убивайте! Любой ценой! Сука! Я не буду этим… Восторг в Хоумлендере умер, сменившись леденящей, абсолютной решимостью. Он шагнул вперёд. - Никто, - его голос прозвучал низко, тихо, но с такой силой, что стёкла в шкафах задребезжали, - никто не прикоснётся к Уильяму. И к тому, кто внутри. Он посмотрел на Бутчера, и в его глазах горела уже не ярость, а нечто худшее – непререкаемая, фанатичная уверенность. - Это наш ребёнок, Уильям. И ты не посмеешь вредить ему. Билли, увидев это выражение на лице супера, понял, что всё. Это конец. Джон не просто принял эту чудовищную реальность – он её желал. Отчаяние сменилось парализующим ужасом. Адреналин, подпитывавший его ярость, иссяк. Ноги подкосились. Бутчер медленно, как в кошмаре, сполз на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к аппарату. Он не мог нормально дышать. В этот момент один из врачей, воспользовавшись слабостью пациента, подскочил к Билли. В его руке блеснул шприц с прозрачной жидкостью. Укол был быстрым и точным. Бутчер дёрнулся, но было уже поздно. Холодок разлился по венам, а за ним поползла густая, непробиваемая вата. Его взгляд затуманился. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поглотила тьма – лицо Хоумлендера, склонившееся над ним. И губы Гиллмана, кажется, шептали что-то. Всего одно слово, похороненное в нарастающем гуле в ушах: «Наш».