Нейрохимия ненависти

Чувство было знакомым, едким и удушающим. Не боль или разрушение а какая-то прилипчивая, настырная вина, засевшая в груди, и не дававшая забыться. Бутчер пытался её подавить сарказмом, игнорировать, забить работой, но она возвращалась, особенно в тишине, когда в памяти всплывали обрывки воспоминания: хруст костей, тело, отброшенное о стену, и булькающий, прерывистый хрип. А-Трейн – самовлюблённый, трусливый ублюдок без мозгов. Но теперь беспомощная глыба гипса, который никак не мог нормально восстановиться. Его ускоренный метаболизм не справлялся со сломанной в хлам спиной и разорванными внутренностями. Вероятно сказывалась недавняя пересадка сердца и общее отравление организма бесконтрольным приёмом наркотиков. «Сам влетел», - мысленно рычал Билли, ворочаясь в кровати. - «Получил по заслугам. На одного придурочного супера скоро станет меньше». Но вина не уходила. Она медленно и неумолимо подтачивала, лишая остатков спокойствия. На вторые сутки Билли плюнул, встал, оделся и вышел из квартиры. Хоумлендер был на какой-то встрече, а Нуар скрывался в тени, не попадаясь на глаза. Бутчер спустился на лифте и прошёл по пустынным, отполированным до блеска коридорам медицинского блока Воут, игнорируя любопытные взгляды персонала. Дверь в палату А-трейна была приоткрыта. Реджи лежал, обложенный подушками, всё ещё закованный в белый, безликий гипс с головы до пят. Только лицо оставалось открытым - с гематомами, покрытое испариной и с полуприкрытыми, закатившимися глазами. Мониторы тихо пикали рядом, отмеряя слабый, но стабильный ритм. Дышал он через аппарат, и каждый вдох звучал влажно, с хрипотой. Бутчер постоял в дверях, изучая картину. Сочувствия было немного. В основном Билли одолевало раздражение и чёртова вина, висевшая на нём противным мокрым плащом, измазанным в грязи. - Ну что, скоростной мудак, - пробормотал он, подходя к кровати. – Красиво устроился. Лежишь, блядь, как принцесса, а я из-за тебя спать не могу. А-трейн не ответил. Его веки дёрнулись, но сознание, видимо, было где-то далеко, под толстым слоем препаратов. Бутчер достал из кармана чёрный перманентный маркер, который стащил по дороге в сестринской. Осмотрел гипс. Чистый, белый, стерильный – вызывающе невинный, будто приглашающий к осквернению. - Нехорошо так, - сказал Билли вслух, будто объясняя самому себе. – Совсем не по-нашему. Давай-ка добавим красок. И он начал рисовать. Сначала просто похабные, наспех выведенные каракули – кривые члены, волосатые яйца, неприличные надписи, сделанные размашистым, небрежным почерком. Потом пошла фантазия: на груди Реджи появился страшный Хоумлендер с рожками, хвостом и вилами. На ноге – сам Реджи в виде улитки с грустной, унылой рожей. На предплечье – подробная, псевдо-анатомическая схема, где жирная стрелка вела к заднице. Подпись рядом гласила: «Мозг здесь». Через десять минут гипс превратился в похабный, циничный комикс. Бутчер отступил на шаг, оценивая работу. Уголок его рта дёрнулся в почти улыбке. Теперь следующее его действие уже не выглядело, как попытка загладить вину. Никакой слащавости, только суровая бутчеровская действительность. Билли сунул маркер обратно в карман, подошёл к изголовью медицинской кровати и взял А-трейна за незагипсованную часть левой руки. Кожа под пальцами Бутчера была холодной, почти восковой. - Ладно, супер-уёбок, - сказал он, наклоняясь ближе. – Задолбал быть ущербным. Получай свой проклятый бонус. Бутчер закрыл глаза и сосредоточился. Где-то глубоко внутри, под слоями ярости, усталости и отвращения, забился золотистый источник – та самая сила, что шла от связи с Гиллманом, но пропущенная через его собственную волю и трансформировавшаяся в нечто личное. Билли направил её в ладонь, чувствуя, как тепло разливается по руке. Энергия потекла в супера не резко, но настойчиво, как шприц с мощным стимулятором. Звуки на датчиках участились, диаграммы на мониторе превратились в резкие ломаные линии. А-трейн дёрнулся всем телом, его глаза на миг открылись – остекленевшие, невидящие, затянутые плёнкой боли и медикаментозного забытья. Потом тело обмякло, но дыхание стало глубже, ровнее, меньше зависящим от аппарата. Гипс на руке чуть дрогнул. Послышался тихий скрежет: кости и ткани начали срастаться в разы быстрее, подстёгнутые чужеродной, живительной силой. Запустилась новая, более мощная регенерация. Бутчер отпустил руку спидстера и вытер ладонь о брюки, будто стирая что-то грязное. - Не благодари, - бросил Билли прежде, чем выйти из палаты. Хоумлендер встретил Бутчера на пороге квартиры. Билли сделал вид, что ничего не произошло, и прошёл внутрь, игнорируя недовольный взгляд Джона. Нуар уже всё доложил своему дружку. Немой, блядь, сталкер. Одни проблемы от этого прилипалы. - Ты передал А-трейну свою энергию, - голос Хоумлендера прозвучал сбоку. Он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. – Зачем? - Чтоб на моей совести не повис ещё один заморыш, - неохотно отозвался Билли, размышляя, куда он мог бы слинять от Гиллмана в пределах пентхауса. - Почему ты вообще помог суперу? – Хоумлендер оттолкнулся от стены и сделал несколько неторопливых шагов. Расстояние между мужчинами сократилось до опасного. – Разве ты не ненавидишь нас всей душой? Или… - голос Джона опустился до интимного, ядовитого шёпота, - ты уже чувствуешь, что перестал быть человеком? Что ты – один из нас? И тебя теперь тянет к своим? Слова вонзились не в разум, а куда-то глубже, в самое нутро, где прятался страх перед тем, во что его превратили. И этот страх мгновенно переплавился в холодную, абсолютную ярость. Бутчер медленно обернулся. - Жадный ублюдок, - процедил он, с усилием выталкивая из себя слова. – Боишься, что я потратил якобы твою энергию? Не бойся. Сейчас я всё восстановлю. С лихвой. До последней капли. Билли не стал ждать ответа. Он закрыл глаза и рванул ограничение из самой глубины их резонансной связи, где их энергия уже не разделялась. Золотистый поток его собственной силы хлынул, словно из прорвавшейся дамбы – чистый, жгучий и знакомый. Но следом, неотделимо, в него вплелась иная субстанция – яркая, ядовито-алая, как свежая артериальная кровь. Влияние Хоумлендера. Частица его сущности, въевшаяся в самую сердцевину Билли, окрашивающая силу в новые оттенки. Энергия взорвалась внутри него с такой силой, что по комнате прокатилась немая ударная волна. Мышцы вздулись и уплотнились, сухожилия натянулись. Бутчер открыл глаза. В них тлели два уголька нечеловеческого багрянца. Билли двинулся к Джону на запредельной скорости. Последовавший удар в солнечное сплетение был точен и сокрушителен даже для Хоумлендера. Тот отлетел, ударившись спиной о массивный диван, и рухнул на пол навзничь. Паркет под ним треснул звёздочкой. Бутчер опустился на Джона и зафиксировал его бёдра и правую руку коленями. Захватив левое запястье Хоумлендера, он пригвоздил его к полу и надавил. Послышался неприятный хруст. Правой ладонью Билли вцепился Хоумлендеру в горло, не сдавливая трахею, а прижимая голову к полу, и заставляя смотреть вверх, в своё лицо, искажённое приступом ярости. Взорвавшись гневом и силой, Бутчер не заметил то, от чего его внутренности скрутило новым витком отвращения. Несмотря на боль, насилие и деформацию костей, в глазах Хоумлендера не было ни страха, ни даже вызова. Там горел немой восторг. И более того – под тесной тканью его костюма отчётливо проступило возбуждение. Супер откликнулся на вспышку ярости и доминирование. На самого настоящего, неконтролируемого Бутчера. - По тебе психушка плачет, - выдохнул Билли, и в его голосе звучало не только презрение, но и удивление. – Ты должен был сдохнуть ещё зародышем. Хоумлендер не разозлился. Его губы дрогнули в странной улыбке. Он не сказал ни слова, продолжая смотреть в ожидании следующих действий Билли. С десяток секунд спустя Бутчер почувствовал это сам: предательский сигнал собственного тела. Влажность, тепло и готовность, пробивающаяся сквозь гнев и омерзение. Его тело тоже ответило на близость, выброс энергии и саму суть их насильственного контакта. Сдавленно, почти со стоном выдохнув, Бутчер приподнялся на коленях. Его движения были нетерпеливыми. Одной рукой он грубо приспустил штаны Джона, освобождая его твёрдый истекающий предэякулятом член, а другим движением стянул с себя брюки. Билли не смотрел в глаза Хоумлендеру, не целовал его. Просто опустился на него сверху, вонзившись одним глубоким, резким движением, которое вырвало у Джона сдавленный выдох глубочайшего удовлетворения. В это мгновение глаза Бутчера вспыхнули ярче. Багрянец в них загорелся, как сигнальный огонь, будто ещё секунда, и из них вырвутся два смертоносных лазера. Энергия, золотая в основе, но пронизанная алыми, как раскалённая проволока, прожилками, затопила комнату. Это была их сила. Общая. Испорченная. Неразделимая. И началось. Бутчер двигался, и каждое движение было ударом. Не для удовольствия, а для разрушения и утверждения власти. Глубокие, жёсткие толчки, каждый из которых вдавливал Хоумлендера в пол сильнее. Билли не искал ритма – он его навязывал, грубо и безжалостно. Его рука, держащая запястье Джона, сжалась снова, и хруст повторился, теперь уже отчётливее. Боль должна была быть острой, но Хоумлендер лишь закинул голову назад, обнажив горло, и его губы растянулись в беззвучном крике блаженства. Билли видел, как Гиллман получает удовольствие от собственного унижения и их яростной, калечащей близости. Это подливало масла в огонь его собственного гнева. Бутчер нагнулся, его дыхание стало горячим и прерывистым прямо над лицом Джона. - Нравится? – вырвалось у него хрипло. – Когда тебя используют? Когда ломают? Хоумлендер не ответил. Он приоткрыл глаза, и в них, сквозь золотой свет, читалось чистое, безоговорочное «да». Бутчер выдержал его взгляд ещё секунду, потом резко отвернулся, как будто обжёгшись. Он продолжал двигаться, уже не глядя на супера, сосредоточившись только на собственных ощущениях – на отвратительном удовольствии, пробивавшемся сквозь стену ненависти, и на энергии, циркулировавшей между ними и заживляющей переломы и синяки на запястье и шее Джона почти мгновенно, окрашивая воздух вокруг в пульсирующее золото с кровавыми всполохами. Когда Хоумлендер достиг пика, его тело выгнулось в немой судороге, а пальцы впились в паркет, оставляя царапины и трещины. Бутчер почувствовал это изнутри и замер. Его собственное напряжение достигло критической точки. С тихим, сдавленным рыком он вырвался, откатился в сторону и кончил сам, резко, на холодный пол, отвернувшись лицом к темноте коридора. Бутчер лежал на боку, спиной к Джону, пытаясь унять дрожь в руках и ровное, предательское тепло, разливающееся по животу. Отвращение стояло комком в горле. Но под ним была пустота. Тихая, выжженная яростью, в которой не осталось сил даже на ненависть к себе. Билли сделал это не как пассивная сторона. Он взял, надавил сверху. Хоумлендер медленно поднялся на локте. Синяки на его запястье и горле уже были едва заметны, сведённые на нет регенерирующей силой Бутчера. Джон смотрел на спину Билли, и на его лице играла сытая улыбка. - Уильям… - начал он. - Всё, - перебил его Бутчер, не оборачиваясь. – Кончено. Забудь. Гиллман замолчал. Он лёг на спину рядом, не пытаясь прикоснуться, и уставился в потолок, где медленно рассеивалось золотисто-багровое сияние. Он получил то, чего жаждал подсознательно – не подчинение, а вспышку подлинной, ничем не сдержанной воли Бутчера, направленную на него. И в его искажённой вселенной это было высшей формой близости. А Билли, прижавшись лбом к прохладному лакированному полу, чувствовал, как алое пламя в глазах медленно угасает, оставляя после себя лишь тяжёлую усталость и горький осадок на языке. Но в самой глубине, где раньше жила только ярость, теперь зияла тишина. И в этой тишине, как ни парадоксально, было легче дышать. Дни, похожие на день сурка, текли медленно и уныло. Визиты к врачам, тренировки Семёрки, тихие вечера в доме Хоумлендера – всё это складывалось в монотонную, удушливую рутину. Мэйв избегала Бутчера. Каждый раз, когда он пытался поймать её взгляд или задержаться после тренировки, она отворачивалась, уходила, растворялась в коридорах. Однажды, когда он буквально перегородил ей дорогу у выхода из зала, она лишь бросила, не глядя ему в глаза: - Рано. И отстранилась, пройдя мимо, будто он был пустым местом. Слово «рано» жгло. Оно означало, что их смутный, опасный заговор из решения проблемы превращался в фантазию или сон, которого на самом деле не было. Времени оставалось всё меньше. Пока они с Мэйв медлили, окно возможностей закрывалось. Бутчер всё больше ощущал себя сломленным бессилием, усталостью и этой чёртовой беременностью. Идея избавиться от ребёнка, которая недавно казалась единственным логичным выходом, теперь обросла шипами сомнений. Не моральных, а практических. Риски были заоблачными, шансы – призрачными. И каждый день, который он носил в себе эту «проблему», делал её всё более реальной. Не абстрактной угрозой, а частью себя. И это пугало иначе. В очередной из бесконечно повторяющихся дней Бутчер отправился в кафе башни в одиночестве. Хоумлендер ушёл по делам, а Нуар сторожил на расстоянии. Билли набрал еды – много, с жадностью, которой уже перестал стыдиться, и уселся у дальнего окна, отгородившись от остального зала высокой спинкой дивана. Он ел без удовольствия, глядя на городской пейзаж за стеклом. И вдруг, между одним куском стейка и следующим, память ударила в висок, как молотком. Дымный паб, запах пива и пота. Отец, с красным от гнева лицом, хватает его, тогда ещё подростка, за шиворот и бьёт головой о стойку. «Показал им, кто тут главный, Билли? Показал?» А на полу, в луже пива и крови, корчится какой-то парень с разбитым носом. Молодой Бутчер кивает, стараясь не стонать. Отец ухмыляется, отпускает его и берёт в охапку Ленни, который весь дрожит. «А ты, сопляк, чему научился?» Ленни молчит, и отец швыряет его в угол. Потом оборачивается к Билли, и в его глазах скверная, пьяная и животная гордость. Бутчер застыл с вилкой в руке. Желудок сжался. Потом всплыло другое. Уже взрослый, в форме. Темный переулок, тело супера-насильника под ногами. Не просто нейтрализованного – изуродованного. Сломанные кости торчали из кожи, лицо было месивом. Бутчер чувствовал не отвращение, а холодное, ясное удовлетворение. «Так и надо, ублюдку». И ещё. Тюрьма. Допрос. Человек, которого он подозревал в связях с суперами, но доказательств не было. Бутчер не стал ждать признаний. Он бил его, пока тот не перестал дышать. Потом выяснилось, что человек был чист. Билли тогда лишь пожал плечами: «Ошибка вышла». Но тогда по ночам ему начали сниться пустые глаза и мучительные стоны умирающей жертвы. Бутчер всегда думал, что его жестокость – это оружие. Инструмент. Что это контролируемая ярость, направленная на тех, кто её заслужил. Но сейчас, глядя в окно, он видел другое. Отцовские и его собственные кулаки. Разница лишь в том, кого они били, и в масштабах. Но ярость и злоба были одинаковые. Глубокие, наследственные, готовые вырваться наружу по любому поводу. А что, если однажды эта ярость обернётся не на врага, а на того, кто слабее? Кто будет полностью зависеть от него? Билли никогда не собирался заводить детей. Потому что где-то в глубине души он знал: в нём сидит Сэм Бутчер. И если дать ему власть над тем, кто не может дать сдачи… он не знал, что из этого выйдет. Боялся узнать. Ленни умел его успокоить. Тихим словом или присутствием. Но брата не стало. На какое-то время своим упрямым, наивным гуманизмом, который бесил, но и цеплял за живое, эту роль взял на себя Хьюи. Но и Кэмпбелл покинул Бутчера. По тупейшему стечению обстоятельств рядом с Билли остался только Хоумлендер, который сам был бомбой на атоме. И их ребёнок… какой у него шанс вырасти не монстром? Когда его родители –два сломленных, одержимых неконтролируемых существа, связанных насилием и странной, больной зависимостью? Мысль была настолько тяжёлой, что Бутчер отодвинул тарелку. Есть больше не хотелось. - Давно не виделись, мистер Бутчер. Спокойный и вежливый голос прозвучал прямо за его спиной. Билли вздрогнул. Он слишком глубоко ушёл в себя и перестал замечать передвижения вокруг. Стэн Эдгар стоял рядом, держа в руке стаканчик чёрного кофе. Директор выглядел как всегда: безупречный костюм, холодные глаза за очками, лёгкая, почти незаметная улыбка. Но было в нём что-то настороженное. Пристальное. Бутчер медленно обернулся, оценивая собеседника. - Что надо? – ответил Билли, не скрывая раздражения. Эдгар, не дожидаясь приглашения, сел напротив, поставив стакан на стол. Его взгляд скользнул по лицу Бутчера, затем опустился на его живот, скрытый рубашкой, и снова поднялся. - Соболезную, что был вынужден отлучиться столь надолго, - начал он, как будто вёл деловые переговоры. – Улаживал дела в азиатском филиале. Если бы я был здесь, когда стали известны подробности вашего положения, я бы, несомненно, настоял на более взвешенном подходе. Бутчер нахмурился. - Каком ещё подходе? Всё уже решено. - Решено? – Стэн слегка наклонил голову. – Или навязано? Джон всегда был склонен к импульсивным решениям, когда речь заходит о том, что он считает своей собственностью. Билли почувствовал присутствие объекта разговора ещё до того, как увидел его. Связь дрогнула, передав волну недовольства и лёгкого гнева. Бутчер поднял взгляд. Хоумлендер шёл через зал, рассекая пространство, как ледокол. Гиллман подошёл к их столику и встал справа от Билли, положив руку на спинку дивана. Жест был одновременно защитным и властным. - Стэн, - с напряжением произнёс Гиллман. – Я ясно дал понять, что не позволю использовать Уильяма и ребёнка для твоих экспериментов. Эдгар не дрогнул. Он сделал небольшой глоток кофе. - Какие эксперименты, Джон? Я всего лишь хочу получать объективные данные. Ваша ситуация уникальна. Её понимание поможет не только Воут, но и вам самим. - Тварь вроде тебя не понимает, когда нужно остановиться, - прошипел Хоумлендер. Его пальцы впились в обивку дивана рядом с плечом Билли. Глаза Гиллмана на секунду вспыхнули тусклым красным – предупреждение, как свет далёкого прожектора в тумане. Бутчер смотрел на них обоих, и кусок стейка в его желудке начал казаться неподъёмным. Он помнил договорённость: они проходят обследования, Воут получает данные, награда - стабильная спокойная жизнь. Но сейчас, глядя на ярость Джона, он понимал – что-то изменилось. Хоумлендер больше не видел в этом простой сделки. Он видел угрозу. И Бутчер, к своему удивлению, был с ним согласен. - Я на стороне Хоумлендера, - сказал Билли ровно, глядя на Эдгара. Потом он поднял вилку и покрутил её в пальцах. – И если не отвалишь от меня, я воткну это тебе в глаз. Джон рядом с ним удовлетворённо хмыкнул. - Стэн, - низко и опасно продолжил говорить супер. – Если тебе важнее призрачная надежда на эксклюзивный доступ к Уильяму, советую подумать ещё раз. Я не собираюсь превращать своего ребёнка и партнёра в твой новый источник дохода. Эдгар замер. Его взгляд медленно перешёл с Джона на Билли и обратно. - Партнёра? – генеральный директор Воут произнёс это слово с лёгкой иронией. – Как интересно. Это новый статус? - Мой статус – не твоё дело, - огрызнулся Билли, но его уже не слушали. - Ваша связь и… беременность, - Эдгар говорил медленно, словно собирая пазл. – Это не просто биологическая аномалия, Джон. Это новая форма симбиоза. Никто не может предсказать, какими способностями будет обладать ваш ребёнок. И какими способностями уже обладает мистер Бутчер. Игнорировать это – безответственно. Для всех. - Ты уже достаточно покопался в Уильяме, - Хоумлендер шагнул вперёд, нависая над столом. – И во мне. Ты получил свои результаты. Этого хватит. - Возможно, для отчёта совету директоров, - Эдгар не отступал. – Но для понимания и контроля над ситуацией? Нет, Джон. Не хватит. Напряжение в воздухе сгущалось, становясь почти осязаемым. Бутчер чувствовал, как раздражение Хоумлендера волнами расходится по пространству. - Мистер Бутчер, - Эдгар решил поменять собеседника, решив, что Гиллман - безнадёжный случай для переговоров. – Вы понимаете, что находитесь в крайне уязвимом положении? И не только физически. Если ваш… партнёр, - директор снова сделал паузу на этом слове, - перейдёт границы. Если его забота станет невыносимой. Вы всегда можете обратиться ко мне. У Воут есть ресурсы, чтобы обеспечить безопасность. И медицинскую помощь любого рода. Предложение было заманчивое и смертельно опасное. Эдгар показал выход. Не из беременности, а из-под власти Хоумлендера. И делал это на глазах у самого Джона. Бутчер посмотрел на Стэна, после на Джона. Желваки на лице супера двигались с жуткой неестественностью. Но Бутчеру не было страшно. Гнев Хоумлендера был направлен не на него. И Билли сделал выбор. Не из любви или верности, а из холодного, прагматичного расчёта. Эдгар был хищником в деловом костюме. Хоумлендер – хищником в плаще. Но с Джоном он, по крайней мере, знал правила игры. И у них был общий интерес – этот чертов ребёнок, который становился всё более реальным с каждым днём. Бутчер зло ухмыльнулся, глядя прямо в ледяные глаза Стэна Эдгара. - У нас всё охуенно, - сказал он громко, ясно, чтобы слышали и за соседними столиками. – Спасибо, что спросил. И, прежде чем кто-либо успел что-то сказать, он поднялся с дивана. Но не ушёл один. Он повернулся к Джону, который смотрел на него с немым, напряжённым вопросом, и взял его ладонь в свою. Рука Хоумлендера была твёрдой, горячей, полной сдерживаемой энергии. - Пойдём, - сказал Билли коротко, не глядя на Эдгара, и потянул супера за собой. Он повёл их на выход, чувствуя, как за спиной на него смотрит десяток глаз, и среди них – пристальный, неотрывный взгляд генерального директора. Но Бутчер не оборачивался. Он шёл, держа за руку самое опасное существо на планете, и в его груди бушевала странная смесь гнева, страха и упрямства. Хоумлендер шёл за ним почти на автомате. Он был в шоке – приятном и почти детском. Уильям сам взял его за руку и публично встал на его сторону. Бутчер выбрал его. Только когда они вышли в пустынный служебный коридор, Джон, наконец, выдохнул: - Уильям… - Умолкни, - прервал Билли, не отпуская его руку. – Просто идём со мной. Они шли молча. Рука в руке. И в тишине между ними, сквозь гул связи, проходила новая, незнакомая вибрация. Не война. Не перемирие. Что-то третье. Что только начинало прорастать сквозь трещины их общей агонии. Прошло несколько дней. Напряжение между Бутчером и Хоумлендером никуда не делось, но сменилось неловким, зыбким союзом. Они существовали рядом, как две планеты на опасной орбите – притягиваясь и отталкиваясь, разогретые их общей, бурлящей энергией. Бутчер сидел на кровати в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на отчетах о Семёрке, но мысли путались. В животе что-то шевельнулось. Его одолело странное, волнообразное ощущение, будто под кожей медленно перевернулась тёплая, тяжёлая капля ртути. Оно растекалось от центра вниз, по бёдрам, в ноги, и вверх – под рёбра, к груди. Не боль. Не дискомфорт. Тепло. Почти успокаивающее. Словно кто-то влил в его вены жидкий покой. Но был один нюанс. Это тепло принадлежало не резонансной связи, а чему-то другому. Бутчер отвлёкся от работы и прислушался к себе. Мягкое и упрямое ощущение нарастало, заполняя изнутри. Мужчине стало не по себе. Тревога перед неизвестным заставила сердце биться чаще. Его тело снова делало что-то само, без ведома хозяина. Билли резко вскочил, отбросив планшет с отчётом, и задрал рубашку. Глаза жадно выискивали на животе хоть какую-нибудь метку, выпуклость или изменение цвета. Ничего. Кожа была гладкой, без признаков того внутреннего, чуждого тепла, что пульсировало под ней. - У меня течёт крыша, - прошептал себе под нос Бутчер, пытаясь прощупать живот. Тепло отвечало мягкой пульсацией прямо под окостеневшими пальцами. - Тебе плохо? Вызвать врача? Я мог бы… Голос заставил Билли вздрогнуть. Он резко опустил рубашку и обернулся. В дверях стоял Хоумлендер. На нём были простые штаны и футболка, волосы слегка растрёпаны, как будто он только что проснулся или почувствовал что-то. Его взгляд был слегка потерянным, расфокусированным, и был направлен не на лицо Билли, а прямо на его живот. - Что? – отозвался Бутчер, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Джон не ответил. Он медленно вошёл в комнату, его шаги были неслышными на толстом ковре. Его всевидящие глаза казались затуманенными каким-то внутренним светом. Он остановился в метре от Билли, не сводя с него взгляда. - Это… - произнёс супер с заметным трепетом, - так красиво… Лицо Хоумлендера, обычно искажённое пластиковой улыбкой, высокомерием или яростью, сейчас смягчилось. Уголки губ приподнялись в чём-то, отдалённо напоминающем настоящую улыбку. Глаза заблестели от чистого, неподдельного восторга, как у ребёнка, увидевшего фейерверк. Бутчера передёрнуло от этой сцены. Он сделал шаг назад. - Что за хуйню ты несёшь? – выпалил Билли, но в его собственном голосе прозвучали нотки паники, которые он тщетно пытался задавить. – Что красиво? - Тепло, - прошептал Джон, как будто отвечая на его мысли. – Цвет. Он похож на огонь. Гиллман протянул руки к животу Билли. Бутчер рефлекторно попытался оттолкнуть его. - Не трогай! - Уймись, Бутчер, - по-отцовски строго сказал Джон. – Не порти момент истерикой. Дай прикоснуться. Билли зажевал нижнюю губу, чувствуя, как адреналин смешивается с чужеродной энергией внутри. Послушавшись, он не сопротивлялся, когда руки Джона коснулись его бёдер через тонкую ткань домашних штанов. Пальцы правой руки Хоумлендера скользнули под край рубашки, их прикосновение было на удивление нежным. Они легли на кожу чуть ниже пупка, точно в то место, откуда исходило тепло. - Огонь, - повторил Джон, и его взгляд снова стал задумчивым, устремлённым внутрь. Перед мысленным взором Бутчера, будто в ответ на описание супера, вспыхнули образы: сгорающие дома, обожжённые раны от лазеров, всепожирающее пламя, в котором исчезал весь мир. Апокалиптический пейзаж, нарисованный его собственной ненавистью. Билли дёрнулся, пытаясь вырваться, но пальцы Гиллмана слегка сжались, удерживая его на месте, не больно, а настойчиво. Хоумлендер поднял глаза и посмотрел ему в лицо. В его глазах читалось не раздражение, а внезапное понимание. - Он не страшный, - почти с обидой возразил Джон. – Это приятное пламя. Как в костре. Или в камине. Оно согревает, а не сжигает. Успокаивает. Его энергия золотая и красная. Но вместе – оранжевый или рыжий. Тёплый. Бутчер хотел выругаться, выкрикнуть что-то язвительное про сентиментального психа, который видит в инкубаторе с его спермой камин. Но слова застряли в горле. Потому что пока Хоумлендер говорил, его пальцы по-прежнему лежали на животе, и под ними тепло пульсировало в такт его словам. И оно действительно было успокаивающим. Проклятое, чужеродное, но не враждебное. - Ты совсем чокнулся, - выдавил Билли, без прежней злости, почти устало. – Рыжий камин. Охуенно. Может, ещё и подарок на рождение купишь? С бантиком? Джон не ответил на колкость. Он лишь медленно провёл пальцем по коже, следя за невидимой траекторией, по которой, как ему было видно, растекалась энергия. Билли хотел начать спор, оттолкнуть супера, уйти, заткнуть уши – что угодно, лишь бы не чувствовать эту нарастающую панику от того, что происходит. Но в этот момент из самого эпицентра тепла, из глубины живота, поднялась новая волна. Она была сильнее первой. Не просто тепло – целая лавина умиротворения, мягкого, но неотразимого, как морской прилив. Она накатила на него, смывая острые грани тревоги и злости, оставляя после себя странную, неестественную пустоту, в которой не было места даже для привычной ненависти. Билли замер, его глаза широко раскрылись. Дыхание, только что учащённое, выровнялось само собой. Хоумлендер почувствовал это через прикосновение и их связь. Его собственное раздражение, готовое вспыхнуть в ответ на сарказм Билли, вдруг растаяло, словно его омыла та же волна. Он ахнул, едва слышно, и посмотрел на свою левую руку, все ещё лежащую на бедре Бутчера. - Чувствуешь? – Джон будто словил настоящий приход. Билли кивнул, не в силах вымолвить слово. Он чувствовал. Это было ужасно. Хоумлендер ещё раз провёл пальцем по животу Билли, уже явно следуя за невидимым потоком успокаивающей энергии. - Какой милый ребёнок, - произнёс он с той же странной, непривычной нежностью. – Не хочет, чтобы родители ссорились. На своей второй руке, всё ещё лежавшей на бедре, Хоумлендер явственно ощутил действие той самой, «рыжей», как он её назвал, волны. Она была как тихий, настойчивый голос, обращённый прямо к его ярости и вечному напряжению: «Не злись. Это неприятно. Успокойся». Они стояли так несколько долгих минут – Бутчер, охваченный неестественным спокойствием, и Джон, очарованный тем, что он видел и чувствовал. Потом Хоумлендер медленно убрал руки, его взгляд снова стал осознанным, вернувшимся из мира энергии в мир вещей. - Полежи, - тихо сказал он. – Отдохни. Он… устал, наверное. Потратил силы. Билли, всё ещё находясь под действием умиротворения, машинально послушался. Он опустился на кровать и закрыл глаза. Внутри всё ещё тихо пульсировало тепло, но теперь оно казалось далёким, как эхо в сети пещер. Джон постоял рядом ещё мгновение, глядя на Бутчера, потом развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Когда волна окончательно отступила, оставив после себя лишь лёгкую, приятную истому, в голове Бутчера прояснилась одна, страшная мысль. Ребёнок. Не просто набор клеток, не паразит, не «оно». Уже нечто, способное влиять. Не только на его тело. На его эмоции. На эмоции Хоумлендера. Успокаивать. Останавливать конфликт. Это означало, что внутри него зреет не просто продолжение их с Гиллманом ненормальной связи, а нечто с собственной, пусть и примитивной волей. Билли положил руку на живот, туда, где ещё минуту назад лежала рука Джона. Кожа была обычной температуры. Но в памяти всплыло лицо Хоумлендера, озарённое восторгом. И странное, тёплое пламя, которое тот видел. И где-то в самом тёмном, самом заповедном уголке его сознания, куда даже Бутчер боялся заглядывать, шевельнулась тихая, но ясная мысль: «Мерзость гораздо лучше, чем я себе представлял». Билли тут же прогнал её, зашторив железным занавесом сарказма и недовольства. Но щель осталась. И сквозь неё пробивался тот самый, нежный рыжий свет. Тело Бутчера закончило трансформацию. Он заметил это не сразу. Утренняя тошнота, мучившая его неделями, исчезла, оставив лишь лёгкую, едва заметную слабость, больше похожую на усталость после долгого сна. Чудовищный аппетит, заставлявший Билли глотать огромное количество еды, успокоился. А резонансное поле, объединявшее Бутчера и Хоумлендера, ранее зудевшее под кожей, словно статическое электричество, теперь ощущалось почти ненавязчиво, проявляя себя лишь иногда в присутствии источника или при сильных эмоциях. Билли сидел в кресле у окна, разглядывая собственную ладонь. Кожа была гладкой, без намёка на тремор. Он сжал кулак и почувствовал знакомое напряжение в предплечьях. Сила никуда не делась, а словно устаканилась. Организм, наконец, нашёл точку равновесия в этом противоестественном симбиозе и перестал сражаться сам с собой, смиряясь с новым положением и подготовив хозяина к полному циклу вынашивания. «Стабилизировался», - подумал Бутчер с горькой иронией. – «Как хороший ядерный реактор. Только вместо урана – ебучий отпрыск психопата». Он положил руку на живот. Никаких толчков или шевелений. Только плотная, тёплая тяжесть, которая с каждым днём становилась всё ощутимее. Хоумлендер вошёл, держа в руках две кружки. В одной молоко, в другой крепкий чёрный чай, какой Бутчер предпочитал по утрам. Джон молча поставил кружку с чаем на столик рядом с Билли, даже не глядя на него, словно это было чем-то самим собой разумеющимся. Только потом супер отступил на шаг, поднося своё молоко к губам. Бутчер смерил его подозрительным взглядом. Билли потянулся к кружке, сделал глоток. Горячий, горьковатый, крепкий – идеально. – Это способ показать, что ты помнишь, как я люблю чай? – спросил Билли, не отрывая взгляда от кружки. – Чтобы я растрогался и разрешил трахнуть себя без истерики? Хоумлендер нахмурился, но не вспыхнул, как обычно. Вместо этого он сел на край дивана напротив, уставившись в своё молоко. - Я просто принёс чай, - сказал он тихо. – Без повода и условий. - Без условий, - повторил Бутчер с фирменной усмешкой. – У тебя всегда всё с условиями. Даже молчание – это условие. Джон поднял голову. В его глазах не было привычного недовольства или сардонического блеска. Была усталая, тяжёлая ясность. - Я думал, - начал Хоумлендер, осторожно подбирая слова. – О том, что я делал. Как я обращался с тобой. Бутчер фыркнул. - Наконец-то прорезалась совесть? Или это новый этап манипуляции? Сначала изнасиловать, потом извиняться, потом снова изнасиловать, но уже «осознанно»? - Я не извиняюсь, - твёрдо возразил Джон. – Извинения ничего не значат. Особенно от меня. Я хочу попробовать иначе. - Иначе, - протянул Билли, отставляя кружку. – То есть ты решил стать добрым? Потому что ребёнок внутри меня излучает какие-то успокаивающие волны? Или потому что ты понял, что сломал игрушку почти до конца? Хоумлендер вздохнул. Не раздражённо, а смиренно. - Может быть, и поэтому тоже, - признал он, что само по себе было удивительно. – Но дело не только в этом. Я… - он запнулся, как будто слова давались ему с трудом. – Я вижу, как ты смотришь в окно. Не так, как раньше – с ненавистью и планом побега. А просто смотришь. Как будто впервые видишь город. И мне стало интересно, что ты там видишь. Бутчер замолчал. Это было слишком странно и не похоже на Гиллмана. Чтобы выиграть время, он снова взял кружку. - Я вижу тюрьму, - пояснил Билли без гнева. Хоумлендер понимающе кивнул. - Хочешь увидеть её с другого ракурса? – спросил супер с осторожной, почти неуверенной надеждой. Билли насторожился. - О чём ты? - Предлагаю полетать со мной. Бутчер хотел отказаться, выдав что-то язвительное. Ничего, кроме насмешки, он не чувствовал в отношении этой дешёвой попытки в романтику. Но сарказм не получил своего выхода. Где-то глубоко внутри, под слоями ненависти и страха, шевельнулось что-то другое. Любопытство. Тот самый интерес, который предполагал Гиллман. - Очень смешно, - мрачно ответил Билли. – Я же беременный, блядь. Ты меня уронишь и тогда… - Я тебя никогда не уроню, - уверенно возразил Хоумлендер. Бутчер посмотрел на него. Потом на кружку в своих руках. В голове всплыл рассказ Мэйв о том, как Джон проверял её прочность. Билли усмехнулся. Неплохой способ избавиться от ребёнка с помощью его же защитника. - Ладно, - выдохнул Бутчер, не веря самому себе. – Покатай меня. Это будет забавно. Первый полёт был кошмаром. Хоумлендер провёл его по знакомому маршруту на крышу, взял за талию и резко взмыл в воздух. Ветер ударил в лицо, земля ушла из-под ног, и Бутчер рефлекторно вцепился в плечи Джона, стиснув зубы, чтобы не закричать. Его сердце бешено колотилось, в ушах звенело, а живот сжался в тугой, болезненный комок. Ребёнок внутри, казалось, замер, почувствовав панику. - Дыши, - сказал Хоумлендер ему прямо в ухо. – Я тебя держу. И он действительно держал. Крепко, уверенно, без намёка на дрожь. Они летели не быстро, плавно огибая небоскрёбы, и постепенно паника начала отступать, уступая место странному, почти медитативному состоянию. Билли впервые увидел город не как поле боя, а как картинку. Огни, дороги, крошечные машины, люди-букашки. Всё это было далеко, почти нереально. И в этой дали не было ни ненависти, ни боли, ни этой проклятой связи – только ветер, холодный и чистый, и руки Джона, тёплые и несокрушимые. Когда они приземлились обратно на крышу, Бутчер дрожал, но уже не от страха. От переизбытка ощущений. Он отшатнулся от Хоумлендера, прислонился к стене и просто стоял, пытаясь перевести дыхание. - Ну что? – спросил Хоумлендер, наблюдая за Билли. В его глазах читалась смесь надежды и опаски. - Нормально, - буркнул Билли, отведя взгляд. – Можно было и без этого, но… терпимо. Это было самое близкое к благодарности, на что он был способен. И, кажется, Джон это понял. Полёты стали регулярными. Не каждый день, но часто. И с каждым разом Бутчер расслаблялся всё больше. Он перестал вцепляться в Джона как утопающий и начал смотреть по сторонам, замечать детали. Однажды он указал на крышу старого склада у реки. - Раньше там была наша с ребятами база. Хоумлендер лишь кивнул, не комментируя. Он просто летел, держа Билли так, как будто тот был самым ценным, что у него есть. И постепенно Бутчер начал понимать – это не было позёрством. Через их связь, сквозь привычные волны одержимости и контроля, начал просачиваться новый сигнал. Нежность. Осторожная, неумелая, но настоящая. И вместе с ней – страх. Не потерять собственность, а сделать больно. Неожиданно это пугало Билли гораздо больше агрессии. Потому что когда Хоумлендер творил беспредел, Бутчер понимал его. Но сейчас они ступали на неизвестную территорию. Однажды вечером, после очередного полёта, мужчины привычно опустились на крышу башни. Хоумлендер поставил Бутчера на ноги, но не отпустил, стоя сзади, его руки легли на плечи Билли, не сжимая, а поддерживая. - Снова решил подрочить? – с кривой усмешкой спросил Бутчер, против воли расслабляясь в чужих руках. - Нет, – Хоумлендер прикоснулся губами к шее Билли. – Просто хотел напомнить, как здесь красиво. Билли молчал. Он смотрел на огни, чувствуя тепло рук Джона через ткань пальто, и странное спокойствие, исходящее от ребёнка внутри. Оно смешивалось с умиротворением, исходившим через связь от Хоумлендера, замешивая непривычный устойчивый коктейль, впервые принося от резонанса что-то помимо страданий и противоестественного желания. - Джон, - обратился Бутчер к суперу. – Зачем ты всё это делаешь? Полёты, чай… весь этот цирк? Чтобы я окончательно сдался? Чтобы признал, что я твой? За его спиной Хоумлендер вздохнул. Его пальцы слегка сжали его плечи. - Я хочу, чтобы ты остался, - ответил Джон. – Не потому, что привязан ко мне. А потому что хочешь сам. Бутчер коротко и горько рассмеялся: - Ты хочешь невозможного. - Я знаю. Но всё равно попробую. Они стояли так ещё несколько минут, молча, пока ветер трепал их волосы. Потом Хоумлендер снова обнял его, готовясь к прыжку, но вдруг остановился. - Уильям, - сказал Гиллман особенно серьёзно. – У меня к тебе предложение. Не связанное с нами. - Какое? – Бутчер чуть повернул голову. - Система безопасности в башне оставляет желать лучшего. Раз уж сюда могла проникнуть твоя команда, ты сам и другие, значит, в состоянии сделать ещё кто-то. Люди, которые могут навредить. Не мне – другим. Или… - он замолк на секунду, - тебе и ребёнку. Билли развернулся в руках супера, чтобы посмотреть ему в лицо. Джон выглядел сосредоточенным. Но под этой маской читалось искреннее беспокойство. - Серьёзно? – спросил Бутчер, не скрывая удивления. – Хочешь поручить это мне? Зная, что я хочу сбежать? - Я всё ещё могу испортить жизнь твоим друзьям, если уличу в подлоге, - ответил Хоумлендер спокойно, почти буднично. – Но давай пропустим момент с угрозами, оскорблениями и унижениями. Ты подумаешь, а потом дашь свой ответ. Бутчер провёл пальцами по щетине, изучая Хоумлендера. Тот не шутил. И не проверял. Он говорил начистоту. - Бля, ты натуральный псих, - выдохнул Билли, но без злобы. – Я-то согласен, но сомневаюсь, что ты не открутишь мне голову, если в твоём параноидальном мозге возникнет шизоидная мысль о моём побеге. Или не совсем шизоидная. Не могу обещать, что не попытаюсь. После слов Бутчера Джон стал не просто серьёзным. Он проявил признаки уязвимости. Гиллман опустил глаза, потом снова поднял их, и в его взгляде была отчаянная и болезненная честность, от которой Бутчер почувствовал холод внутри. - Уильям, я не хотел говорить, но чувствую, это нужно, - Джон замялся, и этот неуверенный жест удивил Билли. Хоумлендер нечасто демонстрировал что-то подобное. – Ты гораздо дороже, чем тебе могло показаться. И если бы возникла ситуация, где мне пришлось выбирать твою жизнь или жизнь ребёнка… я бы выбрал твою. Бутчер неверяще уставился на супера. Тот бросил короткий странно-подавленный взгляд на живот Билли и продолжил: - Ты в приоритете, Уильям. Что бы ни случилось. Хочешь – верь, хочешь – нет. Бутчер нервно рассмеялся, но смех получился сдавленным, почти испуганным. - Так я и поверил, ага. - Я уже думал о том, чтобы после рождения ребёнка убрать из тебя матку, - продолжил Джон, и каждое слово давалось ему с трудом. – Хирургически или растворить через связь – ещё не решил. Нужно посоветоваться с медиками. Возможно, я хотел бы ещё детей. Особенно от тебя. Но я больше не вправе мучить твоё тело. Бутчер сжал переносицу. Помимо воли защипало в носу от невыносимой внутренней боли. Не от слов – от их тона. От той искренней, почти детской растерянности, с которой их произносил самый могущественный и чудовищный супер на планете. - Джон, ты, блядь, понимаешь, что каждый раз, даже когда якобы делаешь мне «хорошо», для моей изувеченной туши происходит атомный взрыв? – проговорил Билли, и его голос дрогнул. – Ты уничтожаешь мой организм, искажаешь все системы, и всё ради своего удобства. Сам пойдёшь или указать дорогу, где я вижу твою мерзкую самовлюблённую морду? Хоумлендер провёл рукой по волосам. Бутчер начал осознавать, что Джон выглядит слишком странно для попытки ввести его в заблуждение. - Я ведь правда не подумал об этом, - сказал он, и в его виноватом взгляде надломилась последняя уверенность Билли в полностью сучьей натуре Гиллмана. – Давай ты сам выберешь, соглашаться на обратный процесс или нет. А я сделаю, как хочешь ты. А не как нужно мне. Это было удивительно. Бутчер только и смог кивнуть в ответ. - А о системе безопасности всё-таки подумай, - добавил Хоумлендер тише. – Ты будешь не пленником, а консультантом, как с Семёркой. Лучше тебя никто не найдёт дыры в защите. Потом Джон проводил Билли в квартиру и оставил обдумывать предложение с тяжёлым и тёплым грузом под рёбрами. Как оказалось, Хоумлендер менялся только по отношению к Бутчеру. В остальном он вёл себя как прежде: холодно, высокомерно и безжалостно. Это стало ясно на встрече с Эдгаром. Генеральный директор Воут снова попытался протолкнуть свой интерес в отношении их пары. Бутчер присутствовал формально – Джон привёл его с собой, посадив в углу кабинета, как бы демонстрируя его новый статус. Но Билли видел разницу. Замечал, как Хоумлендер говорил с директором тем же ледяным, презрительным тоном, каким говорил всегда. Слышал, как Гиллман снова отверг предложение о новых исследованиях, не оставив и следа той неуверенности, что была на крыше башни. - Нет, Стэн, довольно, - Хоумлендер стоял у окна и смотрел на город сверху вниз. - Уильям и ребёнок под моей защитой. Твои учёные могут писать отчёты и делать выводы на основе того, что уже есть. Никаких новых процедур. Эдгар, сидя за столом, снял очки и медленно протёр их. - Джон, ты понимаешь, что это не просто научный интерес? Речь идёт о стабильности всего проекта. О твоей собственной… - Я сказал-нет, - перебил его Хоумлендер, и в его голосе зазвучала та самая, знакомая Бутчеру сталь. – Это не обсуждается. Если я увижу, что кто-то из твоих людей приближается к Уильяму без моего разрешения, ты знаешь, что произойдёт. Угроза висела между ними, почти осязаемая. Эдгар вздохнул и надел очки обратно. - Как скажешь, Джон. Но помни – если что-то пойдёт не так, ответственность ляжет на тебя. - Она и так лежит на мне, - отрезал Джон. – Всё, что связано с Уильямом – моё. И только моё. Он повернулся к Бутчеру, и в его взгляде, только что ледяном, промелькнуло непривычное тепло. - Пойдём, - голос Гиллмана ощутимо смягчился. Бутчер поднялся и пошёл за ним. В коридоре он догнал Джона. - Ты только что угрожал разнести башню, если кто-то подойдёт ко мне? – осторожно уточнил Билли. - Так и есть, - ответил Хоумлендер, не замедляя шаг. - Что с того? - Ничего, - пробормотал Билли, глядя ему в спину. – Просто странно. Бутчер шёл следом, и в его голове крутилась одна мысль: Джон Гиллман, самый сильный и самый больной супер на земле, ранее разделявший мир на себя и всех остальных, приписал в личную команду ещё одного человека. Того, кого собирался сберечь от остальных. Даже если беречь значило держать в золотой клетке и любить так, как умеет только он. И самое страшное было в том, что Бутчер, против своей воли, начал понимать разницу. И, что самое парадоксальное, эта разница начала казаться Билли не ловушкой, а возможностью. Бутчер положил руку на живот, на тёплую тяжесть, которая была уже не просто плодом насилия, а чем-то большим. Тем, что могло стать его единственным шансом выжить в этом аду. Не как жертве или инкубатору. А как партнёру самого опасного существа на земле. От этой мысли Билли стало не по себе. И одновременно удивительно спокойно.