На север

Фэнг проснулся от того, что поезд стоял. Тишина ударила в уши первой. Не та, к которой он привык за двое суток – мерная, гудящая, убаюкивающая вибрация на стыках рельсов. Эта была другой. Она навалилась на него со всех сторон, плотная, липкая, как толстый слой ваты. Секунду он не понимал, где находится. Глаза шарили по потолку – серый пластик с разводами, трещина у вентиляции, след от сорванного крючка. Потом память щёлкнула: Эдгар. Поезд. Север. Эдгар. Он лежал, слушая, как стучит сердце где-то в горле. Снаружи, за тонкой стенкой купе, кто-то прошаркал тапками, где-то в конце вагона хлопнула дверь, искажённая расстоянием, и беспристрастный голос проводницы по рации прорезал тишину: – Стоянка двадцать минут, пограничный контроль. Слова повисли в воздухе, и растаяли в густом полумраке. За стенкой завозились соседи: скрип пружин, приглушённый кашель, шорох одежды. Кто-то чихнул – громко, сочно, и тут же затих. Фэнг сел. Голова мотнулась, и мир поплыл перед глазами – серый потолок, коричневая дверь, занавеска на окне, сбившаяся в гармошку. Он схватился за край полки, пальцы впились в тонкий матрас, продавили его до самого дна. В горле стоял ком – липкий, солёный, с привкусом чипсов и ещё чего-то кислого, что поднималось из желудка. Он сглотнул. Не прошло. Он быстрым движением распахнул штору. На улице было темно, но полная, красивая луна почти полностью освещала вагон. С фэнговой стороны. И немного ничейной. Фэнг уставился на свое отражение. Мешки под глазами налились фиолетовым, кожа на лице была серой, натянутой, как старая простыня. Волосы слиплись в сосульки, одна свисала на лоб, щекотала переносицу, но он не нашёл сил её убрать. Рюкзак под полкой он чувствовал его даже затылком – тяжёлый, набитый, а на дне, среди смятых футболок и носков – мокрое, холодное, гниющее. Он шлёпнул себя по лицу. Ладонь встретилась со скулой с мокрым, хлёстким звуком, от которого зазвенело в ушах. Боль вспыхнула, обожгла щёку, разлилась по скуле. Он зашипел сквозь зубы, но мозг прояснился. Он медленно повернул голову. Эдгар. Нижняя полка. Черный комок под одеялом – капюшон натянут до самых бровей, видна только макушка, темные волосы торчат в разные стороны, спутанные, давно нечёсаные. Одно колено подтянуто к груди, руки спрятаны внутрь, под мышками. Спит. Или, может, притворяться. Фэнг смотрит на него долго. Секунд двадцать, тридцать, минуту – он теряет счёт. Перед глазами снова предстает книга, которую он попытался отмыть. В груди у Фэнга что-то сжимается – не сердце, нет, что-то другое, глубже, где-то под рёбрами. Он резко отводит взгляд. Он сползает с полки. Ноги находят пол – холодный, линолеумный, с мелкими выбоинами, которые чувствуются даже через носки. Он натягивает футболку, ткань липнет к спине, он не помнит, когда в последний раз мылся и опускается на корточки перед рюкзаком. Серый свет луны просвечивал Фэнга, который как преступник, оглядывался по сторонам, взяв рюкзак. Он впился в бегунок пальцами, бледными, с синими венами, с обкусанными ногтями. Он расстёгивает рюкзак медленно, чтобы не скрипнула молния, почучуть, чтобы ни один зубчик не затрещал. Лазает по дну. Пальцы нащупывают холодное, влажное – комок тошноты подкатывает к горлу. Он хватает паспорт, выдёргивает его, и молния летит вверх с резким, визгливым звуком, от которого он вздрагивает всем телом. Замирает. Слушает. Эдгар не шелохнулся. Фэнг прижимает рюкзак спиной к стене, будто кто-то может его отобрать. Паспорт в руке – твёрдый, с выдавленной гербом, с загнутым уголком. Он сжимает его так, что хрустит обложка и кладет его на стол. Он подходит к Эдгару. Каждый шаг – медленный, тяжёлый. В трёх шагах он останавливается. Смотрит на спящего. Капюшон, макушка, торчащие волосы. С синим отливом. Когда он успел разглядеть это? Он протягивает руку и ладонь зависает в воздухе, он смотрит на свои пальцы – страшные, дрожащие. Мелко, противно, как у алкоголика на утренней тряске. Он сжимает их в кулак, разжимает. Он кладёт ладонь на плечо Эдгара, почти невесомо. Кончики пальцев касаются ткани, он трогает худи, дешёвая, с катышками, и он чувствует тепло чужого тела. Слава богу живой. Фэнг треплет его, всего один раз, коротко шепчет: – Документы. Голос был сухим и деловым, почти незаинтересованным. Чужим. Последнее слово неприятно ударило его по черепу, и у Фэнга резко заболела голова. Эдгар просыпается мгновенно – как будто его ударили током. Глаза распахиваются, впиваются в лицо Фэнга, он чувствует, как этот взгляд прожигает в нём дыру, заглядывает под кожу, в рёбра, в тот самый комок под горлом. Он делает шаг назад, слишком резкий и неловкий, оступается и задевает пяткой край своей полки и едва не падает. Фэнг двумя руками хвататься за алюминиевый поручень и садится обратно на полку. Эдгар уже на ногах. Паспорт лежит на столе – аккуратно, на самом краю, приготовленный заранее. Они не смотрят друг на друга. Фэнг забирает паспорт со стола, взгляд упирается в потолок, он сжимает паспорт в руках, начинает теребить странички, большим пальцем водит по краю, загибает уголок, разгибает. Эдгар сидит напротив, на своей полке. Его взгляд скользит по полу, водит по линиям линолеума – жёлтая полоса, серая, снова жёлтая, стык, снова полоса. Пальцем аккуратно проходит по шву. Тишина в купе становится густой, как сироп. Слышно, как скрипит пластик под Фэнгом, когда он меняет позу, как Эдгар тихо кашляет, зарываясь в шарф. Как посапывает кто-то за стенкой, как где-то далеко, в другом конце поезда, плачет ребёнок – тонко, надрывно, и этот звук режет воздух, как лезвие. Потом слышны тяжелые шаги в коридоре, несколько пар, что-то обсуждающие своими холодными голосами. Дверь в купе открывается с металлическим скрежетом. В проёме стоят двое – мужчина и женщина. В тёплых куртках с мехом, от которых пахнет морозом и снегом, на плечах у них капюшоны, отороченные рыжей лисой, на головах шапки-ушанки их стандартной формы. Лица красные, обветренные, брови в инее. От них веет льдом, будто они – открытый холодильник. – Паспорта, пожалуйста. Голос женщины – ровный, без интонаций. Фэнг протягивает паспорт. Она берёт, листает, сверяет с лицом. Смотрит долго — секунд десять, которые растягиваются в вечность. Фэнг чувствует, как под мышками становится влажно. Она возвращает паспорт. Кивает. Эдгар отдаёт свой. Молча. Пограничница листает, смотрит, возвращает. Всё чисто. – Счастливого пути. Дверь закрывается. Шаги удаляются в коридор. Поезд дёргается резко, всем корпусом, так что Фэнг хватается за край полки, колёса начинают стучать сначала редко, потом чаще, и вот уже привычный, убаюкивающий ритм заполняет купе, вытесняя тишину. Эдгар снова натягивает капюшон, снова ложится на бок, лицом к стене. Спина прямая, напряжённая, одеяло натянуто до подбородка. Он точно не спит, это видно по тому, как он дышит. Значит, прсото не хочет смотреть на Фэнга. Фэнг переводит взгляд на свои сложенные руки, сжимает пальцы в кулаки и не разжимает их, пока костяшки не белеют, пока ногти не впиваются в ладони до боли, потом смотрит на пятно от шоколада на столике, которое не отодрал до конца. Оно коричневое, засохшее, с разводами. Кап-кап-кап – мерещится ему. Но воды нет. Только стук колёс, только спина Эдгара, только рюкзак, который жжёт затылок даже отсюда. Он закрывает глаза. В темноте под веками – расплывающиеся чернила, мокрые страницы, и лицо Эдгара, когда тот сказал «ладно». Усталое. Сдавшееся. Фэнг сидит так, пока поезд не набирает скорость. И ещё долго после.

***

День наступил незаметно. Сначала просто стало светлее – серый рассвет пробился сквозь занавески, лёг на пол жёлто-белыми полосами, пополз по стенам, выхватывая детали: царапину на двери, пятно на столе, вмятина на матрасе Эдгара, где лежала голова. Потом за окном забрезжил настоящий день – пасмурный, северный, с низким небом, которое наваливалось на заснеженные поля тяжёлым, свинцовым одеялом. Было тихо. Даже слишком тихо. Тишина здесь стала не просто отсутствием звуков – она превратилась в третьего пассажира. Она сидела между ними на столике, растеклась по полу, заполняла каждый сантиметр пространства свободного пространство. Казалось, ее можно было потрогать руками – если Фэнг протянет к ней руку, то сможет коснуться ее косы. Фэнг сидел на своей полке, прислонившись спиной к стене. Телефон лежал рядом экраном вниз. Он брал его уже раз пять – открывал сериал, смотрел на застывший кадр, на лица актёров, которые что-то кричали друг другу, и закрывал. На шестой раз он сунул наушники в уши, нажал паузу. В голову ворвался шум – голоса, музыка, крики, но через десять минут он понял, что не помнит ни одной сцены. Просто картинка мелькала перед глазами, а мысли были заняты другим. Тем, как скрипит полка под Эдгаром. Тем, как тот переворачивает страницу. Тем, как молчат они оба. Он выдернул наушники. Швырнул телефон на полку. Тот подскочил, ударился о стену и замер. Эдгар не повернулся. Он сидел на своей полке – полотенце на коленях, на нём раскрытая книга. Тонкая, потрёпанная, с выцветшей обложкой. Фэнг не видел названия. Эдгар переворачивал страницы медленно, с каким-то преувеличенным вниманием, но взгляд его не двигался по строкам – он застыл где-то посередине, упирался в одну и ту же точку, страницы не переворачивались уже почти десять минут. Фэнг словил его на этом притворном чтении ещё час назад. Но никто не говорил ни слова. Время текло медленно и вязко, как змей, обвивающий, душащий их последние мосты. Фэнг попробовал лечь – откинулся на подушку, уставился в потолок. Закрыл глаза – не спалось. Веки дрожали от напряжения, мысли скакали, как блохи, ни на одной не задерживаясь дольше секунды. Он сел. Встал. Прошёлся по купе – три шага туда, три обратно, Линолеум скрипел под ногами. Он остановился у окна, упёрся лбом в холодное стекло. За окном тянулся лес — однообразный, бесконечный, заваленный снегом по самые макушки. Сосны, ели, берёзы. Белое, зелёное, серое. Бесконечное. В стекле отражалось лицо Эдгара – бледное, с провалившимися глазами, с губами, которые он покусывал, пока они не покраснели. Красивое. Фэнг смотрел на отражение, пока Эдгар не поднял голову, их взгляды встретились на секунду — и Фэнг отвернулся первым. Он сел на свою полку. Снова.

***

Голод пришёл неожиданно – резкий, спазматичный, от которого скрутило желудок. Фэнг вспомнил, что не ел со вчерашнего дня. Или с позавчерашнего? Он покосился на рюкзак. Там были чипсы. И бутерброды. И салаты в контейнерах, которые он купил в том торговом центре. И вафли. Вафли. Он замер. Вспомнил, как стоял у полки в супермаркете, смотрел на яркую упаковку, на обещание нежного вкуса и воздушного крема. Вспомнил, как положил их в корзину, потому что Эдгар в стрессе налегает на сладкое. Теперь вафли лежали на дне рюкзака, смятые, придавленные банками энергетика. Он не двинулся с места. Сидел, смотрел в окно, чувствуя, как желудок скручивает новый спазм. Эдгар потянулся за своей бутылкой воды на столе. Фэнг проследил за движением: пальцы длинные, бледные, ногти коротко стрижены, на указательном почти не осталось черного лака, рука дрожала – мелко, едва заметно. Схватила бутылку, открутила крышку, сделала глоток. Горло дёрнулось, кадык подпрыгнул. Фэнг смотрел, как Эдгар пьёт, и вдруг понял, что тот тоже не ел со вчерашнего дня, а может и дольше. Эдгар допил воду, поставил бутылку на столик. Отвернулся к окну, прижался лбом к стеклу – так же, как Фэнг несколько минут назад. Они сидели в одинаковых позах, разделённые полуметром пространства и стеной, которую оба строили последние сутки. Фэнг смотрел на его затылок – темные волосы, край капюшона, напряжённая линия шеи. Потом перевёл взгляд на свой рюкзак. Потом снова на Эдгара. Он резко наклонился, расстегнул рюкзак – молния заскрежетала нарочито громко, чтобы Эдгар точно услышал. Запустил руку внутрь, обходя влажный комок стороной, нашарил пачку чипсов. Вытащил. Схватил бутерброд в прозрачном треугольнике, салат в контейнере, банку энергетика. Выложил всё на столик – на свою половину, с грохотом, аккуратно посматривая на Эдгара. Эдгар не обернулся, но его плечи чуть напряглись. Фэнг заметил это – краем глаза, боковым зрением, каждой клеткой спины. Он открыл чипсы. Засунул в рот горсть – солёную, хрустящую, жирную, он жевал громко, нарочито, с хрустом, который разносился по купе, потом откусил бутерброд – хлеб размяк, листья салата противно хрустнули на зубах. В стекле отражался Эдгар – неподвижный, сжавшийся в клубочек. Фэнг ел. Не потому что хотел, а потому что надо было что-то делать. Потому что сидеть и смотреть, как Эдгар умирает с голоду, было хуже, чем жевать эту безвкусную дрянь. Он съел бутерброд. Открыл салат – пластиковая крышка с трудом поддалась, соскочила с противным щелчком. Поковырялся вилкой, съел половину. Запил энергетиком – сладкая гадость обожгла горло, смешалась с привкусом чипсов, вызвала тошноту. Он отставил банку. Посмотрел на еду, оставшуюся на столе: половина салата, ещё одна пачка чипсов, два бутерброда. Он пододвинул их ближе к границе, аккуратно, по миллиметру, будто идёт на сделку с Эдгаром. Эдгар остался неподвижным. Фэнг отвернулся к окну, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В груди колотилось что-то тяжёлое, гулкое, отдавалось в рёбрах, в горле, в зубах. Он не знал, что это было – злость, стыд, надежда. Или всё вместе.

***

Где-то через час, или через три, Фэнг перестал различать, в дверь постучали. Проводница просунула голову в проём, с ней уже пару раз пересекался Фэнг, стрелял ей сигареты, это женщина лет пятидесяти, усталая, с сединой в волосах, собранных в тугой пучок. От неё пахло вагонным чаем и дешёвым печеньем. – Чай будете? – спросила она привычным, спокойным голосом. В руках у неё был поднос с двумя стаканами в железных подстаканниках. Фэнг посмотрел на Эдгара. Тот не поднял головы. Пальцы замерли на странице, но он молчал. Глаза Эдгара скользили по проводнице, останавливаясь на руках Фэнга. – Давайте, – сказал Фэнг хрипло. Проводница поставила стаканы на столик – один ближе к Фэнгу, второй к Эдгару. Жидкость внутри была тёмной, густой, с плёнкой на поверхности, Фэнг покосился на свой, потом на чужой. – Сахар? – спросила проводница, уже доставая из кармана два пакетика. – Да, – ответил Фэнг, кинув короткий взгляд на кружку Эдгара. Эдгар молчал. Проводница положила сахар на стол, по одному жёлтому пакетику рядом с двумя кружками и вышла, перед этим внимательно окинув их взглядом. Тишина вернулась. Но теперь к ней добавился пар, поднимающийся от стаканов тонкие струйки, которые вились в воздухе, таяли под потолком. Запах чая – дешёвый, с нотками бергамота, – расползся по купе, смешиваясь с запахом пыли, металла и их собственного молчания. Фэнг взял свой стакан. Сделал глоток. Чай обжёг губы, язык, прокатился по горлу горячей волной. Он поставил стакан обратно, покосился на Эдгара. Тот не трогал свой. Стакан стоял перед ним, остывая. Пар становился всё слабее, плёнка на поверхности затягивалась плотнее. Эдгар сидел, уткнувшись в книгу, и не шевелился. Фэнг смотрел на чужой стакан. Потом на еду, которую оставил на границе. Потом снова на стакан. Он поднялся. Медленно. Подтолкнул пакетик с сахаром к кружке Эдгара. Прошёл к выходу, нарочито громко шаркая ногами чтобы Эдгар слышал, что он уходит. Открыл дверь, вышел в коридор, притворил её за собой, но не до конца оставил щель, палец в ширину. В тамбуре он достал сигарету, пальцы дрожали, зажигалка щёлкала три раза, прежде чем огонь занялся. Он затянулся глубоко, до рези в лёгких. Дым смешался с паром от дыхания, осел на стёклах белым налётом, стоял у окна, курил, смотрел на лес, который всё тянулся и тянулся. Он докурил, затушил окурок о железную стенку, бросил в урну, постоял ещё минуту. Закурил вторую. Он не знает, сколько времени провел там, но когда в пачке осталась последняя сигарета, он отправился снова в вагон. Дверь открылась с тихим скрипом. Эдгар сидел на том же месте, в той же позе. Книга в руках. Взгляд в страницу. Фэнг сел на свою полку. Посмотрел на столик. Его кружка стоял там, где он его оставил, а рядом кружка Эдгара. Но теперь из кружки шёл пар, слабый, едва заметный, но живой. Кто-то долил кипятка. Фэнг перевёл взгляд на еду. Бутербродов не было, одна пачка чипсов исчезла. Полностью съеденный салат был закрыт, а на дне контейнера валялась пластиковая вилка. Он смотрел на пустые контейнеры, на смятую упаковку от чипсов, на стакан, из которого шёл пар. Потом на Эдгара. Тот не поднимал глаз. Пальцы лежали на странице неподвижно, белые, с облезлым лаком на ногтях. Фэнг взял свою кружку, он делал глоток. Вода была горячей – кто-то долил кипятка и ему. Он держал кружку в руках, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, по ладоням, поднимается выше, к запястьям. Пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло расходится по телу, отогревает что-то, что он считал замёрзшим. Эдгар не поднимал глаз от книги. Но его пальцы больше не переворачивали страницы. Они лежали на развороте неподвижно. Фэнг поставил стакан. Посмотрел на рюкзак. Там, на дне, всё ещё лежали вафли. Он их не доставал. Не потому что забыл. Потому что не знал, как. Потому что чай и еда – это одно. Это можно сделать не глядя, автоматически, сделать вид, что ничего не случилось. А вафли... вафли были чем-то другим. Слишком интимным. Он посмотрел на Эдгара. Тот перевернул страницу. Медленно. Сосредоточенно. Фэнг знал, что он не читает. И Эдгар знал, что он знает. Но никто не говорил ни слова. Фэнг отвернулся к окну. За стеклом тянулся лес – белый, бесконечный. Где-то там, за горизонтом, был Север. Полярный круг. Киты. Северное сияние. Почти на кончиках пальцев. Сейчас это казалось чужим. Ненужным. Он сидел, смотрел на лес, слушал стук колёс. И чувствовал, как что-то внутри отпускает. Не до конца. Не навсегда. Но немного. На долю градуса. Стена дала трещину. Тонкую, едва заметную. Но достаточную, чтобы в щель пробился свет.

***

Ночь пришла незаметно. За окном погасло серое небо, и в стекле вместо леса стало отражаться купе – бледные блики, размытые тени, два неподвижных силуэта. Свет в купе погасили ещё вечером. Кто именно – Фэнг или Эдгар – не вспомнил бы никто. Просто в какой-то момент стало темно. Проводница прошла по коридору, крикнула что-то про «отбой», и мир за тонкой стенкой погрузился в тишину. Где-то храпели соседи, а где-то всхлипывал ребёнок, где-то радио в штабном вагоне играло музыку так тихо, что она казалась не звуком, а вибрацией. Фэнг спал. По-настоящему. Впервые за двое суток. Он лежал на своей нижней полке, той, что ближе к двери, отвернувшись было к стене, но во сне перекатился на спину, а потом и вовсе повернулся лицом к Эдгару. Теперь он лежал так, что Эдгар видел его целиком – разметавшиеся по подушке фиолетовые волосы, сомкнутые веки с фиолетовыми тенями, приоткрытые губы, из которых вырывалось ровное, тяжёлое дыхание. Одна рука была согнута в руке и лежала рядом с лицом Фэнга, а на второй лежала его голова, пальцы почти касались пола, ногти обкусаны до мяса. Футболка задралась, открывая полоску бледного живота, который мерно поднимался и опускался. Он выглядел беззащитным. Не тем Фэнгом, который швырял вещи в рюкзак и орал про «удобного соседа». А кем-то другим – уставшим, сломленным, просто спящим человеком, у которого во сне разгладились все злые линии на лице. Эдгар смотрел на него. Как он не замечал такую его сторону раньше? Лежал на своей полке, поджав колени к груди, и смотрел на лицо Фэнга в полумраке. На скулы, которые отбрасывали резкие тени. На ресницы – длиннее, чем он ожидал. На родинку у уголка губ, которую он раньше никогда не замечал. Мысли не шли, каждый вдох давался с трудом. Каждый выдох – с хрипом, который он старался заглушить, чтобы не разбудить. Но Фэнг не просыпался. Фэнг спал. И это было странно – слышать его дыхание таким спокойным, таким ненапряжённым. Без этого вечного пафоса, без нарочитой громкости, без вызова. Просто дышал. Как человек. Эдгар смотрел на его лицо и думал о книге. Пропавшая книга. Та, с чертежами, которую он собирал по магазинам три месяца. Та, которую он не давал в руки никому. Та, которую Фэнг залил шоколадом, а потом сказал «выбросил». Но враньё витало в воздухе. Эдгар чувствовал его кожей, затылком, каждым нервом, он знал, что Фэнг врал. Он не выбросил книгу. Она там. В рюкзаке. Эдгар покосился на рюкзак, стоявший у стены, рядом с полкой Фэнга — чёрный, набитый, с расстёгнутым боковым карманом, из которого торчала зарядка. Эдгар видел его краем глаза, когда смотрел на Фэнга. Видел и не мог отвести взгляд. Она там. В рюкзаке. Мокрая. Гниющая. Уничтоженная. Он сел. Движение было бесшумным – он научился этому за три года в общаге, когда Фэнг засыпал под утро, а ему нужно было собираться на пары. Ноги нащупали пол, пальцы впились в край матраса. Он замер, прислушиваясь. Фэнг дышал, ровно, спокойно. Ресницы не дрогнули. Эдгар медленно поднялся. Босиком, в одной футболке и пижамных штанах, он стоял посреди купе и смотрел на рюкзак, потом перевёл взгляд на Фэнга. И застыл. Фэнг лежал лицом к нему. И даже во сне его лицо было обращено в сторону Эдгара – будто он повернулся специально, будто даже в бессознательном состоянии его тянуло в эту сторону. Свет от уличных фонарей, пробивающийся сквозь занавеску, ложился на его лицо полосами, выхватывая то скулу, то губы, то сомкнутые веки. Эдгар смотрел на него. Долго. Слишком долго. Всматривался в морщинку между бровей, которая не разгладилась даже во сне. В тени под глазами – фиолетовые, въевшиеся, как у наркомана. В родинку у губ, которую он раньше не замечал. В то, как безвольно лежат руки – те самые руки, которые сжимали стакан с кипятком, швыряли вещи в рюкзак, держали эти дурацкие сигареты. Он стоял над Фэнгом, смотрел на его лицо, и что-то внутри него сжималось и разжималось, как кулак. Потом он перевёл взгляд на рюкзак. Шаг. Ещё шаг. Он стоял у самого рюкзака, смотрел на молнию. Достаточно было нагнуться, расстегнуть, запустить руку. Убедиться, увидеть своими глазами, а потом развернуться и уйти. Или не уйти. Или сказать. Или не говорить. Он протянул руку. Пальцы зависли в сантиметре от молнии. Он смотрел на свою руку – бледную, дрожащую, с облезшим чёрным лаком на указательном – и не узнавал её. Эта рука принадлежала кому-то другому. Тому, кто не мог остановиться. Тому, кто должен был знать. Тому, кого пожирало изнутри это жгучее, липкое «А что если?». Он повернул голову. Посмотрел на Фэнга. Тот спал. Лицо расслабленное, дыхание ровное. Ресницы чуть подрагивали – снился какой-то сон. Во сне Фэнг выглядел младше. Беззащитнее. Таким Эдгар никогда его не видел. Он смотрел на это лицо и вдруг понял. Он не хочет этого делать. Не потому что боится разбудить Фэнга. Не потому что боится увидеть то, что там лежит. А потому что если он сейчас откроет этот рюкзак, то между ними произойдёт что-то, что уже нельзя будет отменить. Не книга. Не ложь. А что-то, что убьёт ту трещину, которая начала появляться днём, когда стакан с чаем оказался полным, а еда исчезла со столика. Он убрал руку. Сделал шаг назад. Потом второй. Потом третий, он вернулся к своей полке. Сел, опустился на подушку, подтянул колени к груди. Сердце всё ещё колотилось, пальцы всё ещё дрожали, но внутри, где-то глубоко, под рёбрами, в том самом месте, где застрял ком, стало чуть легче. Достаточно, чтобы сделать вдох полной грудью. Он смотрел на Фэнга. Тот не просыпался, лежал с открытым, беззащитным лицом, и дышал, и даже во сне казалось, что он знает – Эдгар сейчас над ним, смотрит на него, не может оторваться. Эдгар смотрел. Долго. Очень долго. Потом лёг на бок, лицом к Фэнгу, свернулся калачиком и закрыл глаза. Не спал, просто лежал, слушал чужое дыхание и смотрел сквозь веки на тени, которые плясали на потолке. Он не заглянул в рюкзак. Не проверил. И это было самым трудным решением за всю поездку.

***

Утром его разбудил шум в коридоре. Он открыл глаза и сразу наткнулся взглядом на Фэнга – тот сидел на своей полке, уже одетый, зашнурованный, с рюкзаком на плече. Смотрел прямо на Эдгара. – Скоро приедем, – сказал Фэнг. Голос был хриплым, сонным, без обычной колкости. Эдгар сел. Глаза красные, веки тяжёлые, но он не чувствовал себя разбитым. Он чувствовал себя так, будто что-то решил. Он кивнул. Не ответил. Но кивнул. Быстро собрался, собрал все свои вещи и вынял чемодан. Фэнг посмотрел на него ещё секунду, потом перевёл взгляд на окно. За стеклом был вокзал – серый, грязный, с вывеской, на которой было написано что-то про Север. – Я ту книгу не выбросил, – сказал Фэнг. Не оборачиваясь. В окно, в серое утро, в стёкла, покрытые инеем. Эдгар не ответил. Поезд дёрнулся, и двери открылись, впуская в вагон холодный, колючий воздух. Фэнг поднялся, закинул рюкзак на плечо. Эдгар заметил, как он придержал его рукой – крепче, чем нужно. Как на секунду замер, будто проверяя, не вывалится ли что-то. Они вышли на перрон. Север встретил их ветром, снежной крупой, низким небом. Фэнг шагнул вперёд. Эдгар следом.

***

У выхода из вокзала Фэнг остановился. Резко. Так, что Эдгар налетел на него плечом. – Прости, – вырвалось автоматически, и тут же он пожалел об этом. Фэнг не обратил внимания. Стоял, смотрел на стоянку такси, на автобусную остановку с разбитым расписанием, на серое небо, которое нависало над ними тяжёлым, свинцовым одеялом. Дышал глубоко, с хрипом, выпуская облака пара. – Ну и где наш тур? – спросил Эдгар. Голос прозвучал резче, чем хотелось. Он добавил чуть мягче: – Где встреча? Фэнг молчал. Секунду. Пять. Десять. Потом полез в карман куртки, достал телефон, начал листать. Пальцы в перчатках тыкали в экран неуклюже, он снял одну, зубами стянул другую, сунул их в карман, продолжил. Лоб наморщился, между бровями залегла складка, которую Эдгар видел и раньше, когда Фэнг проигрывал в стратегии, когда не мог найти зарядку, когда понимал, что что-то пошло не так. – Ну? – Эдгар шагнул ближе, пытаясь заглянуть в экран. Фэнг отодвинул телефон, спрятал в карман. Посмотрел в сторону. Потом на свои кроссовки. Потом куда-то вдаль, за вокзал, где виднелись ржавые краны и трубы какого-то завода. – Слушай... Эдгар замер. Это «слушай» он слышал три года. Всегда перед чем-то неприятным. Перед «я проебал ключи», «я забыл оплатить», «я не приду сегодня, там дела». Оно никогда не предвещало ничего хорошего. Но сейчас в нём было что-то ещё. Что-то, чего Эдгар не слышал раньше. Неуверенность. Страх. Почти детская беспомощность. – Что? – спросил Эдгар. Тише. Фэнг провёл рукой по лицу, смахнул снежинки с ресниц. Или не снежинки. Может, пот. Может, что-то ещё. – Короче. Я, походу, деньги проебал.