Сообщество на бабушкином чердаке никогда не умрёт

      Сону царапает коленку ровно три раза: первый о куст роз в соседнем дворе, второй – споткнулся о порожек на крыльце. Самый бессмысленный раз, потому что через главный вход он всё равно не пошёл – ковёр в прихожей настороженно шелестел, а Сону привык ему доверять. Он ни разу не подводил. И третий раз, самый опасный, что, по мнению Сону, достоин отдельной строчки в дневнике под кроватью. И обязательно обвести несколько раз жёлтых маркером, как нечто важное, что нельзя забывать. Потому что этот третий раз случился, когда Сону лез по сточной трубе к себе в комнату. Всё же хорошо, что он научился забывать закрывать окна, иначе цветочного скандала было бы не избежать. Тем более три пореза на правой коленке – это вам не так-то и просто, а объяснять  взрослым всю важность стекающей по коже крови сложно и неприятно.       Иногда Сону кажется, что он самый умный в доме мальчик. Да и не мальчик тоже: у них в доме есть ещё две девочки, мама, папа и собака. Огромный золотистый ретривер по кличке «солнышко», которого Сону просто обожает. Ладно, может, он тоже умный. Умнее скучных взрослых уж точно. Он не кричит из-за рассечённой брови или порванных штанов – это же всего лишь тряпки, их можно зашить, и если маме это делать не хочется, то Сону может сделать это сам. Ему не сложно, правда.       Приземление на пол комнаты получается не самым удачным: ушиб поверх ранок на колене, расцветающий на скуле синяк. Сону уверен, что выглядит так, будто подрался с местной бандой плохих мальчиков, которых все приличные люди обходят стороной. Возможно, теперь он будет выглядеть круче, думает Сону, рассматривая своё лицо в зеркале около кровати. За подошвами кроссовок остаётся след грязи, и Сону обещает себе убрать это чуть позже. Потому что в доме тишина, даже ковёр затих, а значит, можно немножечко расслабиться.       Пушистая кофта, которую сегодня заценили и Рики, и Чонвон, летит на пустой стул. Под него отравляется пара любимых кроссовок и позеленевшие из-за травы носки. Сону кажется, что его маленькое семилетнее тело сейчас рассыплется на миллионы переливающихся камушков, которые глядят на прохожих со дна фонтана в центре их городка. Но позволить себе он этого не может – обещал же прийти и завтра на чердак.       Даже если там будет этот надоедливый Сонхун.       Сону морщится.       Для того, чтобы вспомнить, с чего началась их взаимная неприязнь, надо расставить всю хронологию, – а Сону даже слова такого не знает. Вот Хисын его с бабочками сравнивает: такой же лёгкий и забывчивый. Как хорошо, что Сону всё-таки не бабочка, они же живут каждая по одному единственному дню. А Сону за свои семь лет ничего сделать стоящего не успел. Ему было бы больно и грустно быть бабочкой.       И всё же если напрягать память, то:       Сегодня Сону встал ровно в восемь, даже без будильника. Нацепил на хрупкие плечи эту пушистую кофту и побежал на улицу. Он напрочь забыл про завтрак. Потому что их сообщество питается светом солнца. И Хисыновой бабушки печеньями, но самому солнцу об этом знать необязательно. Перелетая через лужи с дождливой ночи, Сону за рекордные пять минут добежал до конца городка. Тут домики постепенно исчезают в лесу, и если бы родители узнали, что Сону тут ошивается, то посадили бы его под домашний арест на весь последний месяц лета. А Сону так не хочется, поэтому рассказы о своих прогулках до Волшебного леса он держит в строгом секрете от всех, чей возраст превышает «десять».       У увесистого дуба его уже ждал Джеюн – самый организованный и в смешных громоздких очках, которые любит отнимать Хисын. Через секунду прямо в лужу из грязи приземлился Рики; из-за яблони с участка вышел Чонвон. Сону стало стыдно, что он вот так просто заявился к ним, простым бегом без вычурности остальных. Потому что их сообщество учит отрицать всё нормальное. А он на секунду почувствовал себя совершенно нормальным, что просто недопустимо. Его ведь и выгнать могут за такое.       Сонхун и Хисын появились намного позже, когда пятеро уже обустроились на чердаке с украденными яблоками: на участке у дуба их много слишком, и большинство валялось на земле, гния, поэтому Чонвон решил, что они сделают доброе дело, если заберут несколько. А остальные всего лишь последовали его примеру.       Сонхун принёс ручки с разноцветными чернилами, а Хисын новость, что Чонсон заболел.       – То есть он не сможет ходить на наши собрания? – первым расстроился Чонвон. Сону положил голову к нему на плечо и попытался забрать часть разбитого детского сердца себе. Жаль, что такое срабатывает только в книгах.       – Ближайшие несколько дней, – да, – кивнул Хисын. – Но, думаю, он оправится совсем скоро. Он не выглядел таким уж больным, когда передавал Хуну через окно эти волшебные ручки. Видели бы вы, как Чонсон чуть из окна не выпал, когда пытался их доставить в целости и сохранности, точно бы со смеху в грязь упали бы!       – Так вот почему у тебя все джинсы в грязи, – хмыкнул Джеюн, за что тут же получил по плечу.       – А ручки волшебные, потому что Чонсон-хён их из Волшебного леса достал? – Рики взял в руки маленькую упаковку ручек и повертел её разными сторонами. Не найдя, очевидно, ничего опасного и пугающего, он открыл хлипкий пластик, и на пол тут же посыпалась разноцветность чернил в маленьких, переплетённых цветами коробках.       Хисын лишь пожал плечами, а дальнейшего развития диалоги Сону и не помнит. Только то, что все моменты, когда он вставлял своё мнение, Сонхун из противоположного угла на него очень недовольно пялился. Чуть ли не прожёг дыру в его новой мягкой кофте, и Сону решил отодвинуться за скорбящего по Чонсону Чонвона.       На чердаке они в любом случае долго не просидели, потому что за окном пошёл дождь, а в саду были очень глубокие лужи. И скользкая грязь – Сонхун навернулся несколько раз, что доставило Сону немало удовольствия. До его первого падения точно на Хисына.       Сону не знает, как его кофта оказалась полностью чистой; не знает, как все носки оказались вымазаны в траве. Как жаль, что перед взрослыми не работает оправдание, что они чувствовали себя героями книги о приключениях. Где существуют феи, и рыцари, и ведьмы, и прекрасные принцессы, которых надо спасать от ужасных драконов на привязи.       Сону вздыхает. Сегодняшний день ему определённо запомнился.       А Сонхун… А Сонхун просто противный. Издеваться любит, шутить жестоко. И вообще он Сону не нравится, как и Сону. У них какая-то особенная взаимная неприязнь, которая у Сону уже в самом сердце сидит, и ощущение, что она вообще все другие чувства выгоняет, когда Сонхун рядом появляется с этой его наглой ухмылкой и фразой «а я старше».       – Старше и старше, а я умнее зато, – фыркает себе под нос Сону, удобнее устраиваясь на мягкий кровати. Испачканные в лужах штаны наверняка оставят чёрные разводы на постиранном спальном белье, но Сону слишком поглощён мыслями о раздражающем Пак Сонхуне и его пагубном влиянии на отношениях внутри их сообщества. Жаль, однако, что заболел именно Чонсон-хён, а не противный Сонхун. Несколько дней без жужжания на ухо о возрасте уже кажутся Раем на их чердаке. Но этому не бывать, потому что иммунитет у дураков обычно намного сильнее по-настоящему хороших людей.       Сону переворачивается на бок и прикрывает глаза. А под веками расцветают цветы из сада Джеюна, где они сегодня успели побывать после дождя. Джеюн, оказывается, живёт на другом конце городка, в большом доме, который достался их семье от ставшей цветком бабушки Джеюна. И сад у них восхитительный, потому что Сону почувствовал, что в него душа настоящая вложена. Такое не подделать и не испортить временем, а дети это чувствуют лучше всего.       Потому что сердце ещё мягкое-мягкое и чистое, без искр саркастичности.       А Сонхун это точно-точно не почувствовал, потому что сердце у него вредное и маленькое, думает Сону, а потом засыпает, так и не убрав грязные следы от ботинок.

***

      Сону не любит просыпаться из-за стучащего по подоконнику дождя. Потому что это точно означает,  что на улицу его не выпустят ни под каким предлогом: будь это важность похода за клубникой на другой конец деревни или смерть кошки Чонсон, – хотя у Чонсона, как известно, её нет.       Сону ворочается на нагретых за ночь, смятых простынях, сбивая их ещё сильнее. Кап-кап. Капли неравномерно ударяются о подоконник. Кап-кап. Кажется, что это всего лишь косточки от вишни, падающие из маленького окна чердака на землю самодельного садика из камней и цветущей сирени. Кап-кап. Яркий стук перекрывает что-то ещё на фоне, – и Сону морщиться во сне, потому что звук не предвещает ничегошеньки хорошего. Кап-кап. Дождь – или стук тапочек по лестнице?       Сону успевает распахнуть глаза и сесть перед тем, как дверь в комнату с грохотом открывается. А на пороге душная рубашка, перевязанная галстуком шея. Глаза папы пылают огоньками гнева. Сону вспоминает изображения Дьявола в религиозных книжках мамы и находит сходства, от чего становится страшнее в несколько раз.       Сону выползает из-под одеяла, пока на него направлен взгляд когда-то синих глаз. Незаметно он заталкивает грязные ботинки под кровать, носками возит по высохшей на полу грязи: стереть её не получается, а белые носки на ступне приобретают грязно-коричневый оттенок. Сону слышит тяжёлое дыхание, видит раскрасневшиеся щёки и так сильно хочет сбежать через окно, даже дождь уже не страшен. Лишь бы попасть на чердак с зажжёнными свечами.       – Да как ты вообще смеешь… – Сону не замечает, как мужчина оказывается от него в опасной близости. – Вчера весь день провёл со своими «друзьями», сегодня снова из дома хер пойми куда пропадёшь, а завтра я буду наблюдать за тем, как ты с тем парнем сосёшься? – Слова пропитаны ядом; Сону чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. Но плакать нельзя. Не здесь и не сейчас, потому что за слёзы влетит ещё сильнее. Мальчики же не плачут. – Как его зовут? Джейк, правда? Навезли гомосеков из других стран и сидят, радуются, а твоя мать даже делать ничего с этим не хочет. И ещё смеет считать себя достойной участницей деревенского совета.       Сону отшатывается. Желание закрыть уши руками почти что пересиливает, но мужчина делает шаг вперёд, и Сону не смеет двигаться. Каменный взгляд в пол, под грязные туфли, от которых грязи намного больше, чем от кроссовок Сону. И Сону знает, что даже если для начала ссоры отец использовал грязь на полу, ругается он вовсе не из-за этого. Сону ведь ведёт себя, как девчонка. И противно становится то ли от грязных слов в свою сторону, то ли от самого себя. Как же ты смеешь не соответствовать ожиданиям?        – Но ты же у меня не такой, – от нежности воротит даже сильнее, чем от повышенного тона. – Ты вырастешь хорошим, здоровенным парнем, у тебя будут и дети, и хорошая жена, которая будет встречать тебя с работы с готовым ужином. Ты же этого хочешь, правда?       И Сону кивает, хотя единственная его мечта, – немного продлить свои дни на чердаке у бабушки Хисына. Чтобы вкусно пахнущие палочки из тайника под матрацом горели всё-всё лето; чтобы даже холодная зима не способна была затушить их маленькую дружбу из стеклянных банок для варенья.

***

      Сону любит чернику. И, как назло, Сонхун её тоже любит, – и это становится достаточно большой проблемой, когда честно собранная Сону черника испаряется из розовой тарелки на подоконнике чердака. Вся. Полностью. Черники нет, даже малейшей недозрелой ягодки Сону не находит. А в их сообществе есть чужую еду без разрешения не принято. Но всегда же есть один человек, который любит нарушать установленные правила. В их случае – Пак Сонхун. Его чёрствое сердце забавляется, когда недовольны остальные, а Сону в особенности. Кажется, единственный, кому не пакостили – Джеюн. Ладно, может быть ещё Хисын, но у Сонхуна с Хисыном какая-то связь особенная, так что Сону даже не удивляется уже. Но за что же ему все эти неприятности в лице Сонхуна?       – Это ты съел мою чернику, – Сону не спрашивает, он ставит Сонхуна перед фактом. Уперев руки в бока, нахмурив брови, как это делает мама, когда злится на него. –  Верни мою чернику.       – Почему ты вообще решил, что это я? – Сонхун нехотя отрывается от расписанной картинками книжкой с пылью вместо обложки, с магией вместо написанной на бумаге, обычной истории. Он и слушает Сону в пол уха, продолжая разбирать мелкие буковки над акварельными домиками.       – Потому что никто не ест мою еду, кроме тебя!       – Переживёшь, если надо будет, новую соберёшь, – хмыкает Сонхун, переворачивая страницу.       Ему в его прекрасное лицо летит подушка с мятого матраца. Вслед за ней – стеклянная банка, заготовленная для ночника, если сообщество решит проводить ночные собрания. Сону и сам не понимает, что делает. Стекло разлетается по полу, остатки в ладошках царапают мягкую кожу, но Сону не чувствует, не думает. Он подхватывает с пола подушку и снова целится Сонхуну в голову. Книжка на полу, вся пыль с неё посыпалась; Сонхун испуганно прижимает к ушибленной щеке руку.       – Ты что вообще творишь?!       Будто с запозданием на него оборачивается Чонвон, раскрашивающий новые шторы вместе с хлюпающим носом Чонсоном, сидящий на подоконнике рядом с пустой тарелкой Хисын, Джеюн и Рики, которого он учит английскому алфавиту. Каждый из них смотрит на Сону, у которого по ладони катятся кровавые слёзы. Это не та кровь, которая стекает по коленкам, которой можно гордиться. Сону стыдно. Но он продолжает идти к Сонхуну уверенным шагом, пока стекло впивается в кожу глубже и неприятнее.       А может банка разбилась не из-за удара о стену, а из-за того, что Сону её слишком сильно сжал?       – Извинись, – говорит Сону, а Сонхун смотрит на него с распахнутыми глазами.       – Нет! Не буду! Ты совсем что ли дурак?       Чонвон первый приходит в себя из оцепенения и встаёт между ними, упираясь руками в плечи обоих и удерживая на расстояния друг от друга.       – Успокойтесь оба, а, – у Чонвона несколько зубов молочных отсутствует уже, поэтому речь немного смазанная и нечёткая, но Сону и правда останавливается. – Оба придурки какие-то, так что оба нехорошо поступили. Как говорит мама: пожмите друг другу руки и помиритесь сейчас же! Или, – быстрый взгляд на Джеюна, – нам придётся выгнать вас из сообщества чердачных!       Остальные, как болванчики, кивают на слова Чонвона.       – Не буду я ему ничего!..       – Сонхун, – Хисын хмурится, и Сонхун тут же замолкает.       – Ладно, хорошо. – Он закатывает глаза так сильно, что Сону кажется, что они вот-вот выпадут из глазниц. Может, хоть так он будет выглядеть лучше.       Сонхун морщится. Вздыхает. Но протягивает руку первым, чтобы Сону её пожал. Чонвон аккуратно отходит назад на один шаг, посматривая на обоих по очереди. Сону протягивает руку и сжимает в ней Сонхунову: по ладошкам семилетних мальчиков на пол капает кровь. Общая. Потому что кусок стекла впивается теперь в обе руки, потому что Сонхун даже не морщится. Кажется, понимает, наконец, что заслужил. Сону отходит первым и достаёт из ладони осколок. Он со звонким стуком падает на пол, а Чонсон без слов подаёт ему заготовленную перекись и бинт. Сонхун потирает запястья где-то в углу, пустым взглядом уставившись в пол. Первый день, когда на чердаке царит полная тишина.       Хлопок в ладоши нарушает тянущее молчание, от которого некомфортно становится всем. Джеюн встаёт, привлекает к себе внимание, следом за ним поднимается и Чонвон, довольный, с растянутой от уха до уха улыбкой.       – Как мы знаем, чтобы сообщество не распалось из-за таких ситуаций, давно-давно, когда Хисын-хён только показал нам этот чердак, мы все вместе составили некий свод правил, которые стоит соблюдать, даже если совсем не хочется это делать.       Сону садится рядом с Чонсоном. Джеюн расхаживает по чердаку взад-вперёд, переступая осколки и раскиданные подушки. Из-за плюшевых носков его шаги почти неслышны, и у Сону создаётся ощущение, будто он совсем в другой вселенной. Никакого сообщества не существует, разбитых банок тоже. И Сонхуна тоже. Почему-то от последней мысли легче не становится. Сону краем глаза замечает, как Сонхун ёрзает на своём кресле-мешке в углу. Трёт и трёт запястья, сдирая кожу. Сону хмурится.       – А по нашему своду правил, который одобрил каждый из прис…       – Присутствующих.       – Да, верно, присутстуещих, – важно повторяет за ним Чонвон. – Так вот, по нему за ссоры назначается наказание. Местный суд, в лице меня, Джеюн-хёна и Хисын-хёна, – оба синхронно кивают, – устанавливает наказание для Ким Сону-хёна и Пак Сонхун-хёна: совместный сбор черники в ближайшем лесу. Она ещё цветёт, так что наказание не такое сложное, каким могло бы быть.       Чонвон важно кланяется и с грацией настоящего судьи отходит. Спотыкается о ногу Рики и летит на Чонсона, а Сону кажется, что хитрющая улыбка на лице Рики не просто так.       – Да никуда я с ним не пойду! – взрывается Сонхун. – Он в меня банку кинул, подушкой ударил, а я ему ещё и чернику собрать должен? Обойдётся!       – А ты всю мою чернику съел, которую я всё утро собирал! – Ладошка Чонвона тут же опускается на плечо Сону, когда тот порывается встать. – Совсем ахринел?!       – Ой, какие мы словечки выучили, не рановато ли?       На этот раз Сонхуну прилетает подзатыльник от Хисына.       – Оба замолкаете и в темпе идёте за черникой, пока суд не назначил вам задание посложнее, – фыркает он.       Сонхун недовольно кивает, а Сону только и остаётся, что повторить. Всё равно спорить с решением суда сообщества смысла не имеет.       Где-то через минут десять, когда сообщество в полном составе снаряжает Сонхуна и Сону в поход в лес, оба стоят около окна. У Сонхуна в волосах вплетены тонкие ленточки из старого комода на втором этаже, – Хисын нашёл утром, когда заходил к бабушке за пирогом. На плечах висят сумки с самодельными значками – гордость Рики, – на Сону огромная кофта Джеюна, чтобы не замёрзнуть в тонкой футболке. Сону косится на Сонхуна рядом: вскинутый подбородок и полное игнорирование присутствия Сону. Но Сону же всё равно, – ему приходится напомнить об этом самому себе, чтобы не обидеться на него ещё больше.       – У вас есть четыре часа до общего сбора и следующего заседания суда, – сверяясь с неработающими часами на запястье, объявляет Чонвон.       Сону выбирается первым: как всегда, сначала встаёт на подоконник, потом, цепляясь за массивные ветки дуба под окном, слезает вниз. Раза два чуть не срывается, царапая ладошки об кору. Сону предпочитает не оборачиваться, сразу направляется к маленькой тропинке в лес.       Под подошвами кроссовок шуршат мелкие камешки; как бы Сону не старался не думать о человеке за спиной, он всё равно напоминает о себе чересчур агрессивным дыханием. В кустах по обеим сторонам перебегают мыши, на ветках деревьев поют птицы. Но абсолютно всё портит Пак Сонхун, который пинает камни в торчащие из земли корни, который бормочет себе что-то под нос, что отвлекает от мыслей не о реальности. Идут они достаточно долго, но речки, у которой растёт черника, всё нет и нет, хотя Сону улавливает краем уха плеск воды и скорость течения.       Через пять минут, все пять из которых Сону в одиночку решал, каким же путём им пойти, чтобы точно выйти к черничным зарослям, а не к заброшенным домикам около соседней деревни, они выходят к речке. Она достаточно широкая, с огромными камнями на дне. Взрослые запрещают сюда ходить, тем более купаться, потому что по деревне ходят слухи об утопленниках, – детях, разбивших головы, когда решили искупаться. Сону в эти сказки не верит, но его каждый раз передёргивает от вида быстротекущей между камнями воды. Сону оборачивается: Сонхун приседает на корточки, набирая в сумку большие спелые ягоды. Молча. Даже не смотрит на Сону, – обидно. Раз он даже не пытается начать разговор, Сону тоже не будет. Потому что, как известно, Сонхун горечи от молчания не чувствует так, как это делает Сону.       Подкладка сумки быстро окрашивается в тёмный цвет. Пальцы утопают то в листве, то в раздавленных между подушечек ягодах; запах черники переполняет лёгкие. Сону будто бы цветёт вместе с ягодами. Даже если настроение не особо хорошее, даже если обстоятельства появления странной компании на поляне оставляют желать лучшего,– черника скрепляет развалившееся надвое, пусть даже Сону пока что не понимает, что именно у него развалилось. Просто чувствует,  а этого достаточно.       Сону даже не удивлён, когда тишина нарушается именно Сонхуном. Это не «прости, что съел твою чернику» или «я поступил неправильно», быстро оборвавшийся вскрик и бульканье воды. И вот тут уже что-то не так. Сону встаёт с колен. Джинсы в местах соприкосновения с травой сделались грязно зелёного цвета, на толстой ткани остались маленькие комочки влажной земли. Сону оглядывается: сумка оставлена около дальнего куста, там, где начинаются уводящие в речную  воду камни. Следов на траве не видно, хотя вряд ли Сону что-то бы понял, даже если бы они были. Сону хмурится. Идёт к сумке, оставляет свою там же. Две сумки рядом выглядят не так одиноко, когда Сону краем уха слышит удар чего-то твёрдого о камень.       И Сону видит Сонхуна. Точнее, не его самого, а бьющие по воде движение в попытках выбраться на воздух.       И сердце у Сонхуна ведь не бьётся вообще. Но это не означает, что он полностью мёртв.       – Сонхун-хён боится утопленников, – говорил Рики Хисыну по секрету, а Сону нагло подслушивал, притворяясь занятым чтением. – Вот прям до жути. Его мама мастерица рассказывать жуткие истории про те места, даже Джеюн-хён испугался, когда Сонхун-хён пересказывать её слова начал. Так что не думаю, что его можно брать с собой в поход за черникой.       За черникой.       Сону с ужасом смотрит, как Сонхун захлёбывается в быстром течении. Сону с ужасом думает, что Сонхун может стать тем, кого ненавидит и боится.       – …и хорошая жена, которая будет встречать тебя с работы с готовым ужином. Ты же этого хочешь, правда?       Сону тоже боится.       Тёплая кофта летит к сложенным в горку сумкам, ботинки остаются там же. Вода наощупь холодная, но не настолько, чтобы Сону усомнился в своих умениях плавать. Оголённую кожу обжигает; одежда кажется до невозможности тяжёлой. Когда вода доходит до шеи, дышать становится тяжелее, течение сбивает с ног и пытается унести, но Сону начинает грести. Вдох-выдох. Он царапается о камни босыми ступнями. Вдох-выдох. Сонхуна больше не видно на поверхности. Вдох-выдох. Сону уходит под воду вместе со всеми своими страхами. Сонхун ледяной, а, значит, в воде на солнце может легко растаять. Вся его броня падёт, и Сону, наверняка, будет намного легче в будущем, но Сонхуну-то от этого лучше не станет. Поэтому Сону царапает кончиками пальцев вплетённые в волосы ленточки перед тем, как ухватиться за лёгкую футболку на бледных плечах. Дно оказывается глубже, чем Сону предполагал. Сначала удаётся вытолкнуть Сонхуна, дальше – самому сделать вдох и снова нырнуть.       Когда Сону удаётся вытащить их на берег, Сонхун кашляет травмами и водой, пытаясь отдышаться. Тело Сону бьёт крупная дрожь; кожа покрылась уродливыми красноватыми пятнами. Губы потрескались, Сону их облизывает, но это не помогает. Сонхун впервые протягивает Сону руку, чтобы тот мог встать. Впервые помогает ему надеть кофту и отсыпает часть ягод к себе. Впервые тишина между ними спровоцирована именно Сону, а не Сонхуном.       Как бы яростно Сону не убеждал себя, что на Сонхуна ему плевать, даже он сам знает, что это не так, пусть даже обратно на чердак они возвращаются полностью мокрые. С волос на пол капает вода, и они врут о том, что упали в лужу, – им верят безоговорочно, только Сонхун теперь кидает на Сону взгляды во время общего сбора.

***

      Сону не уверен, что он хочет взрослеть. Он рассматривает список покупок для первого сентября и ёжится под строгим взглядом мамы. Список переполнен страшными пунктами, о которых Сону вообще предпочитает не думать, но мама говорит надо. Тетради в линейку, тетради в клетку, ручки и карандаши. Сону смотрит на летящие в корзинку покупки с долей скептицизма, хотя даже слова такого ещё не знает. Мама говорит, что в первом классе его научат всем неизведанным словам.       А Сону боится. Боится, что с осенью на чердак заглянет цветастое запустенье. Банки будут аккуратно сложены в углу, матрац поставлен около стены, а бабушка Хисына впервые за последние несколько лет поднимется туда, чтобы стряхнуть пыль и выбросить старые бумажки с отпечатками мальчишечьих ладошек. Если бы Сону смог, он бы точно-точно остановил время, ну или повернул его вспять, чтобы лето не кончалось никогда, а их сердца цвели и пели. Хисын говорит, что любит осень. Чонсон его поддерживает. Но тут даже не в любви дело: лето представляется для них всех отдельным миром, когда весь лес и деревня по соседству в их распоряжении. Когда можно сбегать по утрам из окна своей комнаты и карабкаться по дубу на чердак. Когда на языке отчётливый привкус черники, и Пак Сонхун недовольно сидит рядом.       И Хисын, и Чонсон, и Джеюн уедут в город с наступлением осени. Они не забудут, нет, они вернуться ровно через год, первого июня, чтобы общество продолжило свою деятельность. По крайней мере, так они обещали.       – Моя мама хочет переехать, – шепчет Сонхун одним из последних вечеров. Между тонких пальцев мелькают синеватые ленточки из тайника под досками.       Сону поворачивается к нему и мотает головой. Сонхун не может уехать. Не он. Он же тот самый раздражающий фактор, который бесит до невозможности, но ты к нему привыкаешь. Привязываешься. Сону к Сонхуну привязался и прилип; они сшиты ленточками в волосах и украденной черникой.       – Ты не можешь уехать, – шепчет так же тихо, чтобы услышал только Сонхун.       Сону чувствует, как глаза против его воли наполняются слезами. Сонхун не может уехать. Сону хватается за тёплую ладонь и сжимает в своей. Кажется, будто Сонхун вот-вот рассыплется на осколки миражей с остатками общих воспоминаний без права на возвращения. Сону ведь… Сону на него плевать должно быть, а теперь по щекам стекает первая слеза, за ней вторая и третья. Горло сдавливает, лицо Сонхуна расплывается.       – Скажи, что ты пошутил.       Сонхун мотает головой.       – Пожалуйста.       – Она хочет увезти меня в Сеул. А оттуда, когда побольше денег заработает, в Америку. –  Сону видит, как трясутся у Сонхуна руки, как он трёт запястья, оставляя на сухой коже длинные красные полос. – Сону, я не хочу уезжать. Я не хочу бросать наше сообщество и этот чердак. Не хочу бросать вас.       Сону чувствует на своём лице взгляд черничных на вкус глаз и жмурится. Больно от того, что та реальность, в которой он жил уже несколько лет, так просто рушится без права на восстановление. Сону готов по кирпичикам собирать то, что осень разрушает, только вот взрослые покачают головой и скажут: «следующим летом всё будет так же, как и этим. Просто немного потерпи». Но Сону ведь знает, что не будет. Из Сеула по своей воле не возвращается, а мать Сонхуна всегда рвалась в столицу за признанием. Если они уедут, уже не вернутся. Сону знает, что не забудет Сонхуна – уникального мальчика с чёрной дырой вместо души и сердца, – захочет ли запоминать Сонхун? Сону не знает. Сонхун запомнит Хисына, как самого старшего, его лучшего друга; запомнит Чонсона, как умного выскочку; запомнит Джеюна и Чонвона, как негласных лидеров; Рики, как мелкого проказника со светлой душой.       Кто такой Ким Сону?        А Ким Сону цепляется за остатки Сонхуновой души, лишь бы он его запомнил и остался на чердаке на подольше.       Этим вечером расходиться было сложнее всего, и Сону долго смотрел в спину уходящего Сонхуна, чтобы запомнить очертания его фигуры. Страшно было думать, что Сону видит его в последний раз. Потому что в кармане смятый листок, вырванный из календаря, с ужасающим тридцать первое августа посередине. Потому что Хисын, Чонсон и Джеюн уже попрощались и пообещали вернуться. Сонхун не обещал. Он рассказал о своём секрете только Сону, даже в разговоре с Хисыном умолчал об этом. И Сону впервые ощутил себя особенным. Даже когда брёл к себе домой, даже когда отца снова не было дома, а мама тихо плакала на кухне, в душе у него разгорались фейерверки.       И сообщество на чердаке навсегда останется у Сону в памяти, даже если Сонхун не вернётся.