Маяковскому

Последний раз Боря виделся с Маяковским в конце декабря. Почему-то эта мысль вертелась в голове раз за разом, а взгляд то и дело падал на старую, потрепанную тетрадку года эдак 1922. Там, едва разборчиво, на одной из страниц были отрывки и наброски, зачеркнутые в абсолютно разных местах. Пастернаку не надо было вчитываться, чтобы вспомнить, что он тогда сочинял. Вы заняты нашим балансом, Трагедией ВСНХ, Вы, певший Летучим голландцем Над краем любого стиха. Холщовая буря палаток Раздулась гудящей Двиной Движений, когда вы, крылатый, Возникли борт о борт со мной. И вы с прописями о нефти? Теряясь и оторопев, Я думаю о терапевте, Который вернул бы вам гнев. Эти три четверостишия впились в разум иглой и никак не желали его покидать. Они были адресованы Маяковскому. Маяковскому, на одном из экземпляров «Сестра моя жизнь». Потом Пастернак ещё приписал последнее четверостишие: Я знаю, ваш путь неподделен, Но как вас могло занести Под своды таких богаделен На искреннем вашем пути? ЛЕФ претил Боре. Ужасно претил. Он пытался оттолкнуть от себя всё это общество, притягиваемое Володей, обособиться от него, сказать, что с этим буйным, грубым, показательно советским объединением не имеет никакой связи...и вместе с тем старательно пытался усидеть на двух стульях, отчаянно желал не оттолкнуть от себя Маяковского. «Я еще раз сегодня с полнейшим дружелюбием буду находить у нас в редакции пути для уговора Вас» — говорил ему Володя. А Пастернак всё отнекивался, мол, бесполезно отговаривать. Ну, действительно оказалось бесполезно. В ЛЕФе – пускай Боре глубоко плевать на это – его искренне не любят, чуть ли не презирают. Хотя он, конечно, знает, что полемики с ним не хотят, оттого и не опубликовали то письмо, предназначенное для Редакционного коллектива. Единственное, что удручало и заставляло сейчас в очередной раз открывать и закрывать потрепанную тетрадку – это Володя. Потому что он – дурак! Не иначе, как дурак! – принял, видать, то письмо трехлетней давности на свой счёт. Или что в противном случае такое делается? В другой тетради, более новой, ещё незаконченной, лежащей рядом, обнаружился замаранный лист. Страницы хрустели, когда Пастернак их переворачивал. За окном шумели пьяницы, гуляки и возвращающиеся с работы трудяги. На замаранном листе виднелся текст, адресованный...ну, ясное дело, кому. Причем со строгой пометкой: «лично», пускай и на общий адрес – Боря помнил, что отправлял его на общий адрес ЛЕФа. «4. [IV]. 28. Наш разговор не был обиден ни для Вас, ни для меня, но он удручающе бесплоден в жизни, которая нас не балует ни временем, ни безграничностью средств. Печально. Вы все время делаете одну ошибку (и ее за Вами повторяет Асеев), когда думаете, что мой выход — переход и я кого-то кому-то предпочел. Точно это я выбирал и выбираю. А Вы не выбрали? Разве Вы молча не сказали мне всем этим годом (но как Вы это поймете?!), что в отношении родства, близости, перекрестно-молчаливого знанья трудных, громадных, невеселых вещей, связанных с этим убийственно нелепым и редким нашим делом, Ваше общество, которое я покинул и знаю не хуже Вас, для Вас ближе, живее, нервно-убедительнее меня? — Может быть, я виноват перед Вами своими границами, нехваткой воли. Может быть, зная, кто Вы, как это знаю я, я должен был бы горячее и деятельнее любить Вас и освободить против Вашей воли от этой призрачной и полуобморочной роли вождя несуществующего отряда на приснившейся позиции. — Я сделал эту попытку заговорить с Вами потому, что все эти дни думал о Вас. Зачем Вы выдумали, что летнее письмо я писал Вам? Вам? Вы его держите у себя, как получатель? И я Вам поверю? Нет, простите меня, Вы сами давно доказали мне, что с адресатами не произошло недоразуменья. Если бы Вы хоть минуту считали, что оно обращено к Вам, Вы бы его _н_а_п_е_ч_а_т_а_л_и, как я об этом просил. _В_ы_ _б_ы_ _э_т_о_ _с_д_е_л_а_л_и_ _и_з_ _г_о_р_д_о_с_т_и. Но Вы прекрасно знаете, что это не Вы его скрыли и о нем умолчали, как и получали его не Вы. Все это бред, дурной сон, абракадабра. Подождем еще год. — И потом, как Вам нравится толкованье, которое дается у Вас моему шагу? Выгода, соперничество, использованье конъюнктуры и пр. И у Вас уши не вянут от этого вздора? При том как похоже на меня, не правда ли? Ведь у Вас люди с общественной жилкой, бывают на собраниях, в театрах, издательствах и на диспутах. Много ли они меня там видели? Покидая Леф, я расстался с _п_о_с_л_е_д_н_и_м_ из этих бесполезных объединений не затем, чтобы начать весь ряд сначала. И Вы пока стараетесь этого не понять. Б. П.» Захотелось вырвать этот лист. Он был весь перечеркнут, неприспособлен к отправке (оттого и остался в тетради, а к Маяковскому в тот день уехал чистовой вариант, переписанный). А в конце виднелась клякса чернил. Соперничество! Господь с ними, с этими ЛЕФовцами! Соперничество! У Маяковского и у Пастернака! Идиоты, ей-Богу, идиоты. Боря тогда раздражался переписывать это письмо. Оно не требовало чистоты, не требовало прилизанности. Это – нерв, правда. Правда, от которой режет глаза, а Володя это игнорирует. Только закончив его Пастернак тогда обратил внимание, что обращался к Маяковскому на «Вы», чего давно уж между ними не было. Он и сейчас, увидев, удивился, как в первый раз. Володя считал, что это Боря чего-то там не понимает. Именно это он и пробурчал ему в спину 31 декабря 1929 года, когда Пастернак ушел, не в силах достучаться после очередного спора, перешедшего в ссору, развернулся, чтобы уйти. Но это Маяковский не понимал. Совершенно не понимал, что друг не ему бросал вызов, не его оскорблял и даже не этих дураков-ЛЕФовцев! Нет, совсем нет! Боря желал быть вне политики, порвать с ней. Но Володя этого не хотел понять, вот и всё. Не хотел, приводя раз за разом их к этой глупой ссоре. В груди что-то болезненно сжалось, когда Пастернак разом закрыл обе тетради. Их непреодолимо захотелось сжечь. Как будто бы вскоре случиться нечто непоправимое. И нет, непоправимым не был скорый развод Бори – не сошлись они с Женей в быту, что уж делать. Главное, чтоб сын их, Женечка, в честь матери названный, пережил развод нормально. Совсем нет. Непоправимым было нечто другое, нечто более страшное и горестное. Как будто не на него, Пастернака, надвигался ужас, а на кого-то другого, на кого-то близкого. Но почему-то этого ужаса Боря заметить не мог, усмотреть, разглядеть в происходящем. И это пугало. Вот если не рассмотрит, не увидит – что же случиться? А вдруг то, чего не восполнить и не вернуть? Страшно. На дворе было 2 апреля 1930 года. Пастернак ещё раз взглянул на календарь. Интересно, а это неизвестно-непоправимое можно ли исправить, пока оно не случилось?