Тишина в Грохоте

После того вечера у озера, Джирайя, казалось, немного успокоился. Он всё ещё шутил и хихикал над своим блокнотом, но его взгляд, когда он думал, что она не "видит", стал более серьёзным. Он больше не смотрел на неё, как на странный эксперимент или источник для книги. Он смотрел на неё, как на... ответственность. Они разбили лагерь у небольшого ручья. Киёку, как всегда, молча поймала им трёх рыб, и теперь сидела, поджаривая свою порцию над огнём. Икиру дремал у неё на коленях. Джирайя наблюдал за ней. Огонь бросал оранжевые отблески на её бледную кожу. Её белые волосы, короткие и мягкие, как кошачий пух, казалось, светились. Но повязка скрывала её. Он никогда не видел её лица полностью. Не видел ни её глаз, ни бровей, ни ресниц. Она была загадкой, завёрнутой в тёмную ткань. Он видел её силу. Он видел её страх. Он видел её инстинкты. Но он не видел её. — Котёнок, — его голос был тихим, и от этого утратил свою обычную шутливость. Киёку вздрогнула. Она "почувствовала" изменение в его чакре — любопытство, но на этот раз оно было острым, почти нетерпеливым. — Мы говорили о твоих котах. О твоих родителях. Но мы никогда не говорили об этом, — он кивнул на её глаза. Киёку инстинктивно коснулась повязки. — Я говорила вам. Они видят слишком много. Повязка делает мир тихим. — Это заученный ответ, — отрезал Джирайя. — Я думаю, ты просто боишься. Ты прячешься. Ты сама говорила: когда ты думаешь, ты падаешь. Когда действуешь — ты хищник. Ты думаешь об этой повязке. Ты боишься увидеть мир. — Нет! — её голос стал резким. — Она меня защищает! Мне нельзя её снимать! — Почему? — он наклонился вперёд. — Что случится? Ты не можешь вечно прятаться. Ты должна научиться контролировать это, иначе ты никогда не сможешь... — Вы не понимаете! — она отодвинулась от огня. — Мир Сейшин-но-Шима... он был чистым. Как тихая вода. Этот мир... он грязный. Он кричит. Но Джирайя уже принял решение. Он был импульсивным. Он был шиноби, который верил, что иногда нужен резкий толчок. Он думал, что она просто держится за детский страх, что это психологический блок. — Иногда, — проговорил он, — единственный способ научиться плавать — это быть брошенным в воду. И прежде чем её кошачьи рефлексы успели среагировать на угрозу, его рука, быстрая, как у Саннина, метнулась вперёд. Он не схватил её. Он схватил узел повязки на её затылке. Он дёрнул. — НЕТ! Ткань упала на землю. Наступила мгновенная, оглушительная тишина. Джирайя замер. Он впервые в жизни видел её лицо полностью. Он увидел её белые брови и длинные, белые, как иней, ресницы. Это делало её лицо абсолютно неземным, похожим на маску из бледного фарфора. И он увидел её глаза. Он ожидал увидеть обычные детские глаза. Может быть, напуганные. Он не ожидал этого. Её глаза были широко распахнуты от паники. И они были не просто голубыми. Они светились. Словно два бледных, жутких прожектора, они излучали собственный, холодный светло-голубой свет, который, казалось, пронизывал его насквозь. Они были невероятно красивыми и глубоко пугающими. Но для Киёку это была агония. Мир взорвался. Отфильтрованное, чёрно-белое кино превратилось в хаос цвета, света и звука. Она увидела его. Он не был человеком. Он был ревущим столпом чакры — синие и зелёные потоки переплетались с глубоким, тяжёлым гулом его природной энергии. Она видела его эмоции в виде цветных вспышек: ярко-жёлтое любопытство, мгновенно сменившееся белым шоком и тёмно-фиолетовым страхом. Она увидела мир. Огонь не был просто пламенем — это был красный кричащий вихрь элементарной энергии. Деревья пульсировали зелёной жизнью. Сам воздух был бурным, грязным морем миллионов цветных нитей. Это было в тысячу раз хуже, чем в городе. Это было невыносимо. Этот мир был ядовитым. Она закричала. Это был не человеческий крик. Это был тонкий, животный визг чистой боли. Она схватилась руками за глаза, но это не помогало — она видела сквозь них. — Слишком громко! — задыхалась она. — Оно кричит! МИР КРИЧИТ! Джирайя очнулся от шока. — Киёку! Чёрт! Что такое? Она упала на колени, её маленькое тело билось в конвульсиях. Ей не хватало воздуха. Это длилось не десять минут. Это длилось десять секунд. — Сделайте его тихим! — рыдала она. — Пожалуйста! Выключите! Джирайя, проклиная себя, схватил повязку с земли. — Я не знал! Я не знал, котёнок! Он думал, это психологический блок. Он не знал, что это физическая защита. Он попытался завязать её, но она отчаянно сопротивлялась, дезориентированная. Ему пришлось силой прижать её к себе, прижимая её руки, и быстро обернуть ткань вокруг её головы, завязывая узел. Мир снова исчез, вернувшись к тихому, чёрно-белому шёпоту. Киёку мгновенно обмякла в его руках, тяжело, судорожно дыша. Она дрожала, как загнанный зверёк. Джирайя, сам бледный, не отпускал её. — Киёку... ты в порядке? Она молчала, лишь дрожала. Он осторожно отстранил её и потянулся к её лицу, убирая её руки. И его кровь застыла в жилах. Из-под свежезавязанной повязки, пропитывая чёрную ткань, текли две густые, тёмные струйки. Он коснулся жидкости. Это была кровь. Кровавые слёзы. — Меньше минуты... — прошептал он, в ужасе. Он понял. Её защита была абсолютной необходимостью. Здесь, в этом хаотичном мире, её уязвимость была стопроцентной. Он смотрел на повязку, которая темнела от её крови. Он не просто нарушил её доверие. Он причинил ей физическую боль. — Котёнок... — его голос был хриплым от чувства вины. — Я... я не знал.

***

Кровь перестала течь, но тёмные, влажные пятна на чёрной ткани повязки были страшным напоминанием о том, что только что произошло. Киёку сидела на земле, съёжившись. Она не плакала. Она просто дрожала, прижимая к себе Икиру так сильно, что котёнок тихо, протестующе пискнул. Её дыхание было прерывистым и поверхностным. Джирайя, стоявший на коленях перед ней, чувствовал себя чудовищем. Вина была почти физической, она давила на грудь, мешая дышать. Он, Великий Джирайя, один из Саннинов, только что пытал шестилетнего ребёнка из-за своего дурацкого, высокомерного любопытства. — Котёнок... — прохрипел он, протягивая руку. Он хотел... что? Вытереть кровь? Успокоить её? В тот момент, когда его пальцы приблизились к её лицу, она отреагировала. Это не был её инстинктивный боевой рефлекс, который он видел в ущелье. Это было что-то другое. Она дико отшатнулась, отползая от него по земле так быстро, что едва не упала в костёр. Она забилась спиной в ствол дерева на самом краю поляны и зашипела. Это было тихое, глубокое, вибрирующее шипение. Икиру на её руках присоединился к ней. Её послание было ясным, как удар ножом: «Не трогай меня. Враг». Этот звук ударил по Джирайе сильнее, чем ведро в «Долине Пара». Он отдёрнул руку, как будто его ударило током. Доверие, которое он так небрежно выстраивал неделями, делясь рыбой и дурацкими историями, он уничтожил за десять секунд. Он медленно, очень медленно сел обратно на своё место у огня. Он опустил голову, глядя на пламя, но ничего не видя. Его обычная маска шута и извращенца рассыпалась в прах, оставив только уставшего, виноватого старика. — Я... — он сглотнул, — я был неправ. Тишина. Единственным звуком был треск огня и испуганное дыхание Киёку. Она сидела в тени, на максимальном расстоянии от него, сжавшись в комок, и не спускала с него своей «слепой» повязки. Она следила за ним. Прошло несколько долгих, мучительных минут. Наконец, он услышал её голос. Он был не громким, не истеричным. Он был холодным, как лёд, и пустым. — Это не страх, — отчеканила она. — Это боль. Джирайя поднял на неё взгляд. — Вы хотели знать, что будет? — её голос дрожал, но не от слёз, а от сдерживаемой ярости. — Вы увидели. — Я не думал, что... — Вы никогда не думаете! — её голос сорвался. — Вы просто делаете! Как... как глупая, громкая жаба! Она сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь успокоиться. — Мои родители знали. Они сделали её, чтобы защитить меня. В Сейшин-но-Шима... там было тихо. Чисто. Я могла её снимать. Моим рекордом было тридцать шесть минут... — она запнулась. — Тридцать шесть минут, прежде чем глаза начинали болеть. — Тридцать... — прошептал Джирайя. — Но этот мир... ваш мир... — она почти выплюнула это слово. — Он не тихий. Он грязный. Он полон... злости, и страха, и боли. Он кричит! Вы заставили меня услышать его! Она уткнулась лицом в колени, её плечи мелко дрожали. — Вы сорвали с меня не повязку, — прошептала она в ткань своих штанов. — Вы сорвали с меня броню. Джирайя закрыл лицо руками. Ему нечего было сказать. Она была права. По каждому пункту. — Я... — он снова попытался. — Я не знал. — Теперь знаете, — её голос был глухим. Ночь перестала быть уютной. Костёр больше не грел. Он просто освещал пропасть, которая только что разверзлась между ними. Джирайя понимал, что сегодняшней ночью она точно не будет спать на дереве. Она будет сидеть там, в тени, прижавшись к дереву, и всю ночь следить за ним, как за хищником, который уже один раз напал. И он знал, что заслужил это.

***

Ночь была самой длинной в жизни Джирайи. Он не спал. Он сидел у догорающего костра, подбросив пару поленьев, чтобы огонь не погас. Он делал вид, что дремлет, прислонившись к своему рюкзаку, но всё его существо было напряжено. Она не ушла на дерево. Она осталась там, в самой глубокой тени, прижавшись спиной к стволу. Он не слышал её, но он чувствовал. Он чувствовал на себе её «взгляд» — постоянное, бдительное, немигающее внимание. Она не спала. Она следила за ним, как следила бы за раненым, но всё ещё опасным зверем. Каждый раз, когда он двигался, чтобы подбросить дров, он слышал, как Икиру на её коленях издавал тихое, предостерегающее рычание. Доверие было не просто нарушено. Оно было сожжено дотла, и он сам поднёс спичку. Когда первые серые лучи рассвета пробили листву, Джирайя почувствовал себя старым и разбитым. Он медленно поднялся. Киёку тут же напряглась в своей тени, её маленькая рука крепче сжала кота. Он не стал шутить про «принцессу». Он не стал бодро объявлять об «исследованиях». Он молча взял свою удочку, подошёл к ручью и, используя свои собственные навыки, быстро поймал двух рыб. Он вернулся к костру, который уже почти погас, и молча протянул ей обеих. Это было извинение. Это было признание: «Я не буду больше заставлять тебя. Я позабочусь о тебе». Киёку смотрела на рыбу несколько секунд. Затем, не глядя ему в лицо, она быстро выхватила её из его руки и отошла к другому краю поляны, чтобы съесть её сырой. Она не доверяла ему настолько, чтобы сидеть у его огня. Джирайя тяжело вздохнул и сел, доставая из рюкзака сухой паёк. Тишина была тяжёлой, как мокрый камень. — Котёнок, — наконец сказал он в тишину. Она замерла, но не обернулась. — Мне... — ему было трудно выговорить эти слова. — Мне жаль. По-настоящему. То, что я сделал... не было никакого оправдания. Я повёл себя как идиот. Она не ответила. Она просто продолжала есть. — Я обещал тебе, — продолжил он, поднимаясь и закидывая рюкзак на плечо. — Я обещал, что мы найдём посёлок твоих родителей. Я всё ещё намерен это сделать. Если ты... если ты всё ещё хочешь идти со мной. Он не стал ждать её ответа. Он не стал её подгонять. Он просто повернулся и медленно пошёл по тропе, уходящей с поляны. Он дал ей выбор. Он сделал шагов двадцать, прежде чем услышал позади себя едва слышный шорох. Она шла за ним. Но что-то изменилось. Раньше она ковыляла рядом с ним или у него на плече. Теперь она держалась на расстоянии. Ровно в тридцати футах позади. Достаточно близко, чтобы следовать. Достаточно далеко, чтобы успеть убежать. Джирайя сжал кулаки, проклиная себя. Путь впереди обещал быть очень, очень долгим.