Тишина в Грохоте

Они шли так два дня. В полной, мучительной тишине. Динамика установилась: Джирайя шёл впереди, подчёркнуто оставляя спину открытой — знак доверия, которого он не чувствовал, но надеялся продемонстрировать. Киёку следовала за ним в тридцати футах позади, маленькая тёмная тень, двигающаяся с новой, плавной грацией. Срыв произошёл. Шок от её инстинкта «бей или беги» и агония её глаз сломали ментальную плотину. Она перестала думать о ходьбе. Теперь она просто двигалась. Она двигалась, как хищник, которым её воспитали, её шаги были бесшумны, её равновесие — идеальным, даже в неуклюжем 6-летнем теле. Джирайя останавливался, чтобы разбить лагерь. Она охотилась, приносила рыбу или кроликов и бросала их возле его рюкзака, прежде чем отступить на противоположный край поляны, чтобы съесть свою долю сырой. Она не подходила к его огню. Он пытался говорить. Она хранила молчание, наблюдая за ним с пугающей неподвижностью. На третье утро Джирайя остановился на гребне холма. — Котёнок, — сказал он в тишину. Она подошла, остановившись на своём обычном расстоянии в тридцать футов, и посмотрела вниз. Под ними, в небольшой долине, зажатой между густым сосновым лесом и рекой, лежала деревня. Она не была похожа на шумные, хаотичные города. Она была... тихой. — Мы в том районе, о котором ты говорила, — сказал он, не оборачиваясь. — Коноха отсюда на востоке, в дне пути. Твои родители... они упоминали это место? Киёку сделала несколько шагов вперёд, впервые подойдя к нему ближе чем на десять футов, и встала на краю обрыва. Она наклонила голову, втягивая носом воздух. Она слушала. Сквозь запах древесного дыма и людей она чувствовала его. Сосна. И слабую, острую сладость с берега реки. Мята. Родители не лгали. — Хаяши-но-Ока, — прошептала она. — Что? — переспросил Джирайя. — Они называли его так. «Холм Леса». Это... это он. Джирайя смотрел, как она дрожит. — Пойдём, — мягко сказал он, начиная спускаться. Он вошёл на главную улицу деревни, но она не последовала за ним. Он оглянулся. Она исчезла. — Киёку? Он почувствовал вспышку паники, но тут же услышал шорох в деревьях. Она двигалась параллельно ему, сквозь лес, окаймлявший деревню, не желая входить в «громкое» скопление человеческой чакры. Джирайя вздохнул. Он понял. Он изменил курс, направляясь к окраине деревни, ближе к лесу. — Ты говорила, они жили у леса, — крикнул он в пустоту. — На краю. Он нашёл его. Или то, что от него осталось. Это был старый фундамент, заросший сорняками, стоявший в стороне от других домов, почти поглощённый лесом. Один-единственный сгнивший столб от ворот всё ещё стоял. Он встал у руин, ожидая. Он услышал её прежде, чем увидел. Хруст ветки. Она появилась из-за деревьев, двигаясь низко и медленно. Её недоверие к нему боролось с отчаянной потребностью увидеть это место. Она остановилась на краю поляны, её повязка была направлена на камни. — Это... это он? — прошептала она. — Думаю, да, — сказал Джирайя, держась на расстоянии. Она сделала осторожный шаг, потом ещё один. Она прошла мимо него, полностью игнорируя, и ступила на фундамент. Она прошла через воображаемые комнаты, которые описывали её родители. «...кухня... мамино любимое окно...» Она остановилась в задней части фундамента, возле зарослей дикой... — Мята, — выдохнула она. Она опустилась на колени, её маленькие пальцы коснулись листа. Она растёрла его и поднесла к носу, вдыхая резкий, знакомый аромат. Запах Сейшин-но-Шима. Запах, который её родители пытались воссоздать так далеко от дома. Джирайя наблюдал, как её маленькие, напряжённые плечи начали дрожать. Это не была боль от её глаз. Она плакала. Молча, душераздирающе, она плакала по дому, которого никогда не знала, и по родителям, которых потеряла снова. Сердце Джирайи сжалось. Он сделал один шаг к ней. — Котёнок... Её голова резко вскинулась. Она была на ногах в мгновение ока, её рука лежала на стволе ближайшего дерева, готовая к бегству. Молчаливые слёзы мгновенно высохли, сменившись ледяной настороженностью. Джирайя замер, его рука застыла в воздухе. Послание было ясным. Рана была ещё слишком свежей. Он всё ещё был монстром, который причинил ей боль. Он медленно опустил руку. — Я... я буду у реки, — сказал он, его голос был тяжёлым от поражения. — Когда будешь готова. Он повернулся и оставил её одну с призраками её родителей.

***

Он ушёл. Я почувствовала, как его «шум» — тяжёлый, громкий, пахнущий болотом и виной — удаляется к реке. Он оставил меня одну. Здесь, на руинах, было тихо. Почти как дома. Я сидела, прижав колени к груди, и вдыхала запах. Мята. Какая странная вещь. Запах, принадлежавший Сейшин-но-Шима, на самом деле принадлежал этому месту. Родители принесли его с собой, туда. Или он пришёл за ними. Я коснулась повязки. Глаза всё ещё болели. Я вспомнила ту ночь. Его рука, быстрая, как у хищника. И боль. Не просто боль — агония. Мир, разорвавшийся на миллион кричащих, цветных кусков. И кровь. Он напал. Это то, чему учил Широ-сан: «Не доверяй никому, кто больше тебя и не является котом». А Джирайя был огромным. И он уж точно не был котом. Я должна была бы ненавидеть его. Я должна была сбежать. Я могла бы. Я теперь двигаюсь тихо. Я могу охотиться сама. Мне не нужна его рыба. Я сидела, а Икиру вылез мне на колени и замурлыкал, тыкаясь носом в мою руку. Но... Я вспомнила лицо бандита, когда его колено хрустнуло. Я вспомнила ужас в его чакре. И я вспомнила, как Джирайя сказал: «Вот. Это была кошка». Он не испугался. Он... гордился? А сегодня. Когда я плакала здесь, над этими глупыми камнями. Он увидел меня. Он увидел слабость. Я ожидала, что он нападёт снова. Снова использует её. Но он этого не сделал. Он сделал шаг, но потом... отступил. Он ушёл. Он дал мне пространство. Я не понимала его. Он был опасным, импульсивным и таким громким. Он был монстром, который причинил мне боль. Но он также был тем, кто смеялся над моими кошачьими историями. Тем, кто купил мне новую одежду. Тем, кто только что увидел, как я плачу, и не нанёс удар. Он был непредсказуем. Хуже, чем любой кот. Я поднялась. Мои ноги больше не дрожали. «Что дальше?» — этот глупый человеческий вопрос, который он мне задал. Я всё ещё не знала ответа. Но он был единственным, кто, казалось, знал, как добраться до этого «дальше». Я посмотрела в сторону реки. Я не простила его. Нет. Кошки не прощают так легко. Когда тебе причиняют боль, ты помнишь. Но, возможно, как говорил Акане, иногда «самый лёгкий путь» — это следовать за большой, громкой жабой, которая знает, где найти рыбу и дорогу домой. Я всё ещё буду держаться на расстоянии. Я всё ещё буду спать на деревьях. Но я буду идти за ним. Потому что сейчас... он — единственное, что у меня есть.

***

Утро в Хаяши-но-Ока было тихим. Киёку провела ночь не на дереве, а на руинах собственного дома, свернувшись на холодных камнях там, где, по её ощущениям, должна была быть её комната. Она не спала. Она слушала. Джирайя тоже не спал. Он сидел у реки, слишком далеко, чтобы её потревожить, но достаточно близко, чтобы его «шум» был на границе её восприятия. Он пах виной. Когда солнце поднялось, он медленно вернулся. Он остановился на краю поляны, не решаясь подойти. Он держал в руках двух только что пойманных рыб. Он положил их на землю, далеко от себя. — Завтрак, — тихо сказал он. Киёку посмотрела на него, потом на рыбу. Это была та же рутина, что и прошлой ночью. Она скользнула с руин, бесшумная, как тень, схватила рыбу и вернулась на своё место. Джирайя сел на бревно, мрачно жуя свой сухой паёк. Тишина растянулась. — Итак, — наконец произнёс он, не глядя на неё. — Коноха. Я думал, что мы пойдём туда. Но... Он запнулся. Киёку, разрывавшая рыбу, замерла. Она почувствовала, как его чакра дрогнула. — Но я был дураком, — продолжил он. — Ты права. Она... громкая. Возможно, самое громкое место из всех. Я... я не подумал. Опять. Он наконец посмотрел на неё. Она не видела его глаз, но «чувствовала» его взгляд. Он не был агрессивным. Он был... уставшим. — Ты не готова к Конохе, — признал он. — И, честно говоря, Коноха не готова к тебе. Киёку молчала, но слегка расслабила плечи. Он услышал её. Он понял. — Но мы не можем здесь оставаться, — сказал он. — И я не могу тебя бросить. Он поднялся и начал собирать свой рюкзак. — У меня есть... исследования. В других местах. Маленькие деревни, подальше от больших трактов. Тихие места. — Он растянул это слово — «тихие» — словно это было мирное предложение. — Мы можем пойти туда. Длинным путём. Без спешки. Я всё равно собирался на север. — Он закончил упаковывать вещи и закинул рюкзак на плечо. Он не стал ждать её ответа. Он не спрашивал её разрешения. Он просто повернулся к ней спиной и пошёл к тропе, ведущей прочь из деревни. Киёку смотрела ему вслед. Он сделал то, о чём она просила: он дал ей выбор. Он мог бы заставить её. Он был сильнее. Он мог бы просто схватить её и унести в ту «Коноху». Но он этого не сделал. Он послушал. Икиру мяукнул, словно спрашивая: «Что теперь?». Киёку медленно поднялась с руин. Она в последний раз посмотрела на камни, пахнущие мятой, и двинулась за ним. Она всё ещё держала дистанцию. Но на этот раз это были не тридцать футов. Это было двадцать

***

Они шли. День, потом второй, потом третий. Джирайя сдержал слово. Он не повёл её в Коноху. Он выбирал самые тихие, заросшие тропы, обходя деревни и оживлённые дороги, ведя их на север, "длинным путём". Тишина стала их спутником, но она была другой. Не той напряжённой тишиной, что была сразу после её срыва. Джирайя снова начал говорить. Но он больше не задавал ей вопросов. Он не пытался выведать её секреты. Он просто... говорил в пустоту, заполняя тишину, как будто разговаривал сам с собой. — О, смотри, котёнок, — бормотал он, указывая на какой-то фиолетовый цветок. — Ядовитый аконит. Однажды моя напарница... она знала толк в ядах. Чуть не отравила меня им по ошибке. Или, может, и не по ошибке... Хм. Киёку следовала за ним, её 20-футовая дистанция была нерушима. Она двигалась, как тень. Теперь, когда её разум перестал мешать телу, она была не просто ребёнком, идущим следом. Она была его арьергардом. Её «слепой» взгляд постоянно сканировал лес, её уши улавливали малейший шорох, а нос анализировал запахи. Она была его сенсором, знала она об этом или нет. Их ночной ритуал стал отточенным. Он разводил костёр. Она бесшумно исчезала и возвращалась с едой. Он чистил рыбу или дичь. Одну часть он готовил для себя, другую — сырую — он клал на чистый лист на камень ровно на полпути между ним и её деревом. Он отворачивался. Она, как призрак, забирала свою долю. На четвёртый день небо, бывшее серым с самого утра, разверзлось. Это был не тёплый, мятный дождь Сейшин-но-Шима. Это был холодный, пронизывающий осенний ливень. Киёку мгновенно остановилась и зашипела. Вода была её врагом. Её новая одежда тут же промокла до нитки. Ледяные капли били по лицу. Она ненавидела быть мокрой. — Чёрт! — Джирайя быстро огляделся. — Сюда! Он заметил укрытие. Это не была пещера, а основание огромного, старого дуба, корни которого разошлись, образовав у земли сухую, уютную нишу, защищённую от дождя толстым стволом. Джирайя втиснулся в эту нишу, стряхивая воду, как большой пёс. Она была сухой, но тесной. Даже для него одного едва хватало места. Он сел, прислонившись к дереву, и посмотрел на неё. Она стояла в 20 футах от него, под открытым небом, дрожа. Её белые волосы прилипли к лицу. Она выглядела как мокрый, сердитый, брошенный котёнок. Сердце Джирайи сжалось от вины. Он знал, что не может подойти. Он знал, что не может прикоснуться к ней. Если бы он сделал хоть шаг, она бы убежала. Он ничего не сказал. Он просто... подвинулся. Он вжался спиной в деревянную стенку дупла так сильно, как только мог, освобождая небольшой, но абсолютно сухой клочок земли рядом с собой. Затем он демонстративно отвернулся, глядя на стену дождя. Это было молчаливое предложение. Киёку стояла под ледяными струями ещё целую минуту. Она смотрела на него. Он был большим. Он был тем, кто причинил ей боль. Он был опасен. Но он также был тёплым. И сухим. А она ненавидела быть мокрой. Её кошачье желание комфорта боролось с её страхом перед хищником. Медленно, по одному дюйму, она начала двигаться. Она пересекла 20-футовую границу. Затем 10-футовую. Он не шевелился. Даже не повернул головы. Она подошла к нише, напряжённая, как струна, готовая отпрыгнуть. Потом она нырнула внутрь. Она не прижалась к нему. Она забилась в противоположный угол ниши, прислонившись спиной к холодному корню, так далеко от него, как только позволяло пространство. Они сидели так, в одном тесном, сухом укрытии, пока бушевал ливень. Он не говорил. Он не двигался. Он просто дышал. Киёку сидела, свернувшись клубком, прижимая к себе мокрого Икиру. Она всё ещё дрожала, но уже не от холода. Дистанция в 20 футов сократилась до трёх.

***

Дождь не прекращался. То, что начиналось как полуденный ливень, превратилось в холодный, затяжной шторм. Они сидели в тесной, сухой нише у корней дуба, и звук падающей воды был единственным, что они слышали. Джирайя сидел, прислонившись к стволу, всё так же демонстративно отвернувшись. Он не двигался, боясь нарушить хрупкое перемирие. Киёку сидела в противоположном углу, сжавшись в комок. Она была сухой, но её одежда всё ещё была влажной от того времени, что она провела под дождём. Прошёл час, потом второй. Солнце начало садиться, и без огня в лесу стало не просто сыро, а по-настоящему холодно. Киёку начала дрожать. Она ненавидела это. Это было неконтролируемое, предательское движение её 6-летнего тела, которое она не могла остановить. Это была слабость. Она попыталась сжаться ещё сильнее, спрятав нос в мокрой шерсти Икиру, но дрожь только усиливалась. Джирайя услышал. Он не мог не услышать тихий, отчаянный стук её зубов. Его чувство вины обострилось. Он не мог развести костёр в этом укрытии, не рискуя поджечь их обоих. Он хотел — о, как он хотел — просто снять свой плащ и укутать её. Но он знал, что в тот момент, когда он двинется к ней, она исчезнет. Она выбежит обратно под ледяной дождь, и всё будет кончено. Он должен был что-то сделать. Но он должен был сделать это... не двигаясь. — Котёнок, — сказал он так тихо, что его голос едва перекрыл шум дождя. Она напряглась. — Не двигайся. Я не собираюсь тебя трогать. Просто... смотри. Медленно, очень медленно, чтобы она видела каждое его движение, он поднял одну руку. Он не поворачивался к ней. Он просто держал ладонь перед собой. Киёку наблюдала за ним, готовая в любой момент выстрелить из укрытия. Джирайя закрыл глаза и сосредоточился. Его рука сложилась в одну, простую печать. Киёку «увидела», как его чакра сдвинулась. Она инстинктивно приготовилась к атаке, к боли... Но атаки не последовало. Ладонь Джирайи не вспыхнула огнём. Она просто... начала светиться. Мягким, тусклым, оранжевым светом. Это была не та яростная, красная стихия огня, которую она видела в костре. Это был контролируемый, тёплый импульс. В тесную, сырую нишу начало просачиваться тепло. Это было не так жарко, как костёр, но этого было достаточно. Воздух рядом с ними потеплел. Пар пошёл от их мокрой одежды. Киёку смотрела на его светящуюся руку. Она смотрела на его «шум», его чакру. Она была спокойной. Устойчивой. Она не была агрессивной. Она просто... была. Тёплая. Её дрожь медленно утихла. Икиру, почувствовав тепло, вылез из её куртки и осторожно переполз на полпути между ними, растянувшись на сухой земле, впитывая тепло. Киёку не сдвинулась с места. Но она перестала дрожать. Они сидели так часами, в тишине. Он, молча делясь своим теплом, и она, молча принимая его. Когда дождь наконец прекратился, уже почти стемнело. Джирайя опустил руку, и тепло исчезло. — Пора, — сказал он. — Нам нужно найти место для ночлега. Настоящего. Он выбрался из ниши, разминая затёкшие мышцы. Киёку выскользнула следом, как тень. Он, по привычке, пошёл вперёд, ожидая, что она займёт свою позицию в 20 футах позади. Он сделал десять шагов. Потом двадцать. Он не услышал её шагов. Он остановился и обернулся. Её не было в 20 футах позади. Она стояла всего в пяти. Прямо за его спиной, глядя куда-то в сторону. Дистанция снова сократилась.