Тишина в Грохоте

Ливень в лесу имел отложенные последствия. Киёку была продуктом чистой, тёплой природной чакры Сейшин-но-Шима. Её 6-летнее тело было крепким, но оно никогда не знало настоящей, пронизывающей сырости и холода. То, что для Джирайи было неприятностью, для неё стало испытанием. На следующий день после их тесного укрытия он заметил изменения. Она всё ещё шла за ним, теперь уже на расстоянии всего пяти футов, и её движения по-прежнему были плавными, лишёнными «мысли». Но в них пропала... сила. Она двигалась грациозно, но медленно. Пару раз он видел, как она пошатнулась на ровном месте, чего не случалось с тех пор, как она «перестала думать». Вечером они разбили лагерь. — Ужин? — хрипло спросил Джирайя, начиная разводить огонь. Киёку молча кивнула и пошла к ручью, как обычно. Джирайя ждал. Прошло пять минут. Десять. Обычно на это уходило у неё не больше минуты. Он уже собирался пойти проверить, когда она вышла из деревьев. С пустыми руками. — Котёнок? — он поднялся. — Рыба сегодня бастует? — Они... быстрые, — тихо ответила она и села у дерева. Слишком тяжело. Джирайя прищурился. Он не «видел» её чакру, как она . Он ощущал её. Он был сенсором мирового класса, пусть и не полагался на это так открыто, как другие. Для него её присутствие всегда было похоже на ровное, прохладное, тихое течение. Оно было почти незаметно, как подземный ручей. Но сейчас этот поток был другим. Он дёргался. Чакра была слабой, прерывистой и... горячей. Она ощущалась беспорядочной, как у человека в сильной лихорадке. Это было неровное, тревожное трепетание. Она была больна. Он понял всё: стресс, агония её глаз, ледяной дождь. Всё это обрушилось на её маленькое тело. — Киёку, — сказал он, и в его голосе не было ни капли шутки. Она вздрогнула, услышав своё имя. — Ты в порядке? — Я не слабая, — прошипела она. Это был инстинктивный ответ из её мира, где слабость означала смерть. Она попыталась встать, чтобы доказать это, но её ноги подогнулись. Она не упала, но ей пришлось опереться рукой о землю, чтобы не потерять равновесие. Она замерла, осознав своё положение. Она была слабой. Перед ним. Она подняла голову в его сторону, и под повязкой он почувствовал волну чистого, животного ужаса. Она ждала удара. Ждала, что хищник воспользуется её слабостью. Сердце Джирайи пропустило удар. — Чёрт... Он сделал шаг к ней. Она мгновенно отползла, зашипев, как змея. — Не трогай! Он замер. Он вспомнил кровь на её повязке. Он всё испортил. — Хорошо, — сказал он, медленно поднимая руки, показывая ладони. — Я не прикоснусь. Я останусь здесь. — Он сел прямо там, где стоял, в десяти футах от неё. — Ты не слабая, котёнок. Ты больна. Твоё тело промокло и замёрзло. Это не твоя вина. Она дрожала, но уже не от страха, а от озноба. — Послушай меня, — сказал он так мягко, как только мог. — Правило Акане. «Лёгкий путь». Ты помнишь? Она неуверенно кивнула. — Прямо сейчас, — сказал он, — пытаться притворяться сильной — это трудный путь. Он отнимает силы. А лёгкий путь... — он кивнул на огонь, — это подойти к огню. Она смотрела на него, её дыхание было частым. — Я не прикоснусь к тебе, — поклялся он. — Но тебе нужно тепло. Она колебалась ещё минуту. Но озноб был слишком сильным. Её инстинкт выживания боролся с её страхом перед ним. Медленно, очень медленно, она поднялась на дрожащих ногах и, держась на максимальном расстоянии, обошла его и села у огня. Она не отворачивалась от него. Она следила. Джирайя медленно поднялся, поймал рыбу сам и приготовил её. Он молча положил её на лист и пододвинул к ней. Она съела её, не отрывая от него «взгляда». Ночь опустилась. Жар усиливался. Она перестала сидеть прямо. Она прислонилась к дереву, её дыхание стало хриплым. Она должна была, по своему обычаю, залезть на дерево, но она знала, что не сможет. Она была в ловушке на земле. Джирайя сидел на другой стороне костра, делая вид, что пишет в своём блокноте. В какой-то момент, около полуночи, она издала тихий, жалобный стон. Она проваливалась в беспокойный сон, её лихорадило. Он поднялся. Она тут же напряглась. — Тише, — сказал он. — Я не к тебе. Он отошёл к ручью и намочил чистую тряпку. Он вернулся и сел на своё место. — Котёнок, — сказал он в тишину. — У тебя жар. Я должен его сбить. — Она молчала. — Я собираюсь положить тебе на лоб мокрую тряпку. Я не причиню тебе вреда. Я просто... коснусь твоей повязки. Она ничего не сказала. Она не дала разрешения. Но она и не зашипела. Он воспринял это как согласие. Медленно, как будто приближаясь к дикому зверю, он обошёл костёр. Она вся сжалась, когда он приблизился. Он опустился на одно колено рядом с ней, стараясь не нависать. — Я здесь. Он протянул руку. Она вздрогнула, но не отскочила. Его большие, грубые пальцы коснулись её лба, прямо поверх повязки. Она была огненной. Он осторожно положил прохладную, влажную ткань ей на лоб. Киёку выдохнула сквозь зубы, но не пошевелилась. Она позволила ему. Он отступил и сел на своё место. Всю ночь он сидел так, наблюдая за ней. Он вставал каждый час, чтобы смочить тряпку и снова положить ей на лоб. И каждый раз она вздрагивала, но оставалась на месте. Под утро лихорадка спала. Она провалилась в глубокий, истощённый сон. Джирайя, сам уставший, сел, прислонившись спиной к дереву, и закрыл глаза, но продолжал слушать. Через час он почувствовал слабое движение. Он открыл глаза. Киёку, всё ещё во сне, инстинктивно ища тепла и защиты, бессознательно перекатилась те несколько футов, что их разделяли. Она свернулась клубком на земле, прижавшись спиной к его ногам. Джирайя замер, боясь дышать. Она нашла самого большого, самого тёплого «кота» у костра и прижалась к нему. Он не пошевелился. Он просто сидел, охраняя её сон, пока солнце не поднялось высоко над деревьями. Дистанция исчезла.

***

Киёку проснулась не от холода и не от шума. Она проснулась от... тепла. Она не была на дереве. Она не была у своего холодного камня. Она была на земле, и её спина... её спина была прижата к чему-то большому, твёрдому и очень тёплому. Паника. Её глаза под повязкой распахнулись. Инстинкты хищника взвыли, приказывая бежать. Она была уязвима. Она была в контакте с ним. Она напряглась, готовясь отпрыгнуть, зашипеть, выпустить когти. Но что-то её остановило. Тепло. Она замерла, анализируя. Её лихорадка... прошла. Озноб, пробиравший её до костей, исчез. Она «прислушалась» к чакре позади себя. Она была ровной, глубокой и спокойной. Она спала. (Или делала вид). Она вспомнила. Холод. Дождь. Неспособность поймать рыбу. Свою слабость. И его. Он не воспользовался этим. Он не напал. Он... принёс ей прохладную, мокрую тряпку. Он сидел у костра. Он был... безопасным. Её тело, сделало то, что сделал бы любой котёнок: оно нашло самого большого, самого тёплого, самого сильного защитника у костра и прижалось к нему во сне, ища защиты. Её разум кричал: «Опасно! Он причинил тебе боль!» Её инстинкты мурлыкали: «Безопасно. Тепло». Она оставалась неподвижной, как ей казалось, целую вечность, разрываясь между двумя этими истинами. Джирайя был жив. Он был Саннином. Он спал, как спят шиноби — одним глазом, одним ухом. Он почувствовал, как она прижалась к нему посреди ночи. Он едва дышал, боясь её спугнуть. Он почувствовал, как она напряглась этим утром. Он знал, что этот момент решит всё. Он продолжал ровно дышать, притворяясь спящим, его сердце колотилось. «Не беги, котёнок. Пожалуйста, не беги...» Киёку медленно, очень медленно, чтобы не издать ни звука, отстранилась. Она не отпрыгнула. Она не зашипела. Она просто... отодвинулась на фут и села, глядя на тлеющие угли костра. Она посмотрела на него. Он «спал», его голова была смешно наклонена на грудь. Рядом с ним на бревне лежала тряпка в небольшой лужице — он явно смачивал её всю ночь. Он не спал. Он охранял. В этот момент Джирайя решил, что пора. Он издал громкий, театральный храп, а затем «проснулся», потягиваясь. — Ох! Что за... — он протёр глаза и посмотрел на неё. Она сидела у огня. Не в 20 футах, не в 10. А всего в трёх. Она была бледной, но ... он снова был спокоен. Лихорадка ушла. — Котёнок... — его голос был непривычно тихим, почти робким. — Как ты себя... — Тепло, — прервала она его. Это было всё, что она сказала. Лицо Джирайи озарила такая широкая, глупая, искренняя улыбка, какой она ещё никогда не видела. — Хорошо! — пробасил он. — Тепло — это хорошо! А теперь — сиди! Сиди прямо здесь. Не двигайся! Доктор Джирай... э-э... Я приказываю! А я... я принесу нам самую большую рыбу в этой реке! Она смотрела, как он, насвистывая, побежал к ручью. Она осталась сидеть у огня. Когда он вернулся и протянул ей приготовленную рыбу, она взяла её. И съела. Прямо там, у его костра.

***

Утро было тихим. Лихорадка ушла, оставив после себя лишь гулкую слабость и странное чувство... умиротворения. Киёку проснулась у тлеющих углей костра, всё ещё прислонившись спиной к Джирайе. Она отстранилась от него вчера утром, но когда он снова заснул (или притворился), её инстинкты взяли верх, и она снова придвинулась к большому, безопасному источнику тепла. Она села, потирая глаза поверх повязки. Джирайя уже не спал. Он сидел и возился со своим рюкзаком, что-то перекладывая. Он насвистывал. Ужасно фальшиво. Он заметил, что она проснулась. — О! Пациент жив! — бодро провозгласил он. — Как самочувствие, котёнок? Готова снова ломать колени бандитам, или пока посидишь спокойно? Киёку ничего не ответила. Она просто смотрела на него. Напряжение, которое было между ними с той ночи, когда он сорвал её повязку, исчезло. Оно растворилось во время долгой, лихорадочной ночи. Она посмотрела на свои колени. Икиру, который провёл ночь, свернувшись у неё на животе, проснулся и ткнулся ей носом в подбородок. Он громко замурлыкал. Киёку обняла его, запустив пальцы в его тёмную шерсть. Она помнила... — Он тоже был таким, — тихо сказала она. Джирайя прекратил насвистывать и поднял на неё взгляд. — Каким? Чёрным и ворчливым? — Слабым, — прошептала она. Джирайя отложил рюкзак. Он слушал. — В Сейшин-но-Шима, — она погладила кота, — есть правило. «Слабость не допускается». Тех, кто родился больным или слабым... их оставляют. Таков закон. —Она смотрела на Икиру. — Он родился, когда мне было три года. Он был очень маленьким. И он не мог дышать. — Она вспомнила, как нашла его. — крошечный, холодный комок шерсти на краю территории, оставленный умирать. — Я... — она запнулась, — я нарушила правило. Я забрала его. Я прятала его в нашем доме. Я кормила его. Я... спала вот так, — она прижала Икиру к груди, — чтобы ему было тепло. Она подняла «взгляд» на Джирайю. — Все коты-мудрецы говорили, что я поступаю неправильно. Что я трачу время. Что он всё равно умрёт. Что это просто слабость. Она сделала глубокий вдох. — Но он не умер. Джирайя смотрел на неё, его обычная ухмылка исчезла. — Ты спасла его, — тихо констатировал он. Киёку кивнула. — Я была сильной. А он был слабым. Я защищала его. — Она помолчала, а затем её голос стал почти неразличимым. — Прошлой ночью... Она не закончила. Ей не нужно было. Джирайя понял. Прошлой ночью она была слабой. Она была больной. Она была беспомощной, как тот брошенный котёнок. А он... он был большим, сильным хищником, который мог бы... Но он этого не сделал. Он медленно подошёл и сел у костра, на безопасном расстоянии, но достаточно близко. — Ну... значит, у нас есть кое-что общее, — его голос был хриплым. — Мы оба подбираем бродячих, промокших котят. Киёку ничего не сказала. Она просто взяла жареную рыбу, которую он оставил для неё у огня, и начала есть. Впервые за много дней она чувствовала себя в полной безопасности.

***

Прошла почти неделя с тех пор, как отступила лихорадка. Ночь, когда он ухаживал за ней, окончательно растопила лёд. Дистанция исчезла. Теперь она шла рядом с ним, а не позади. Она всё ещё спотыкалась, когда слишком увлекалась своими мыслями, но большую часть времени её движения были плавными и инстинктивными. Их рутина стала почти домашней. Он вставал первым, ловил рыбу, и они вместе жарили её на костре. Она больше не ела сырую. Она садилась рядом с ним и молча брала свою порцию. Её молчание больше не было враждебным. Оно было... комфортным. Джирайя наблюдал за ней краем глаза. Теперь, когда доверие было восстановлено (хрупкое, но настоящее), он должен был стать не просто защитником. Он должен был стать учителем. Он всё ещё видел тот всплеск чистой Сен-чакры, который расколол кунай. Он помнил ужас в её голосе, когда она кричала от боли, и кровь на её повязке. Эта комбинация была смертельной. Она была ходячей бомбой с неисправным взрывателем. Он остановился на небольшой поляне. — Ладно, котёнок. Привал. Киёку села на камень, ожидая, что он достанет свой блокнот. Вместо этого он встал напротив неё. — Нам нужно поговорить о твоей... штуке, — сказал он. Она напряглась. — Я не буду снимать повязку, — её голос стал ледяным. — Нет! — он тут же поднял руки. — Нет. Никогда. Я больше никогда не прикоснусь к ней. Я клянусь. Её плечи немного расслабились. — Но, Киёку... та сила, в лесу. Та, что сломала кунай. Это ненормально. И тот факт, что ты не можешь её контролировать — это опасно. Для тебя, в первую очередь. — Я не знаю, как это контролировать, — прошептала она. — Оно просто... случилось. — Я знаю. Потому что ты не думала. Ты разозлилась. Твоё тело — это парадокс, котёнок. Когда ты думаешь, ты падаешь. Когда ты чувствуешь, ты — монстр. Нам нужно найти что-то среднее. Он встал в простую боевую стойку. — Твоя мама учила тебя тайдзюцу. Покажи мне. Киёку встала. Она попыталась скопировать его стойку. Она подумала о том, как поставить ноги, как согнуть колени. Это было ужасно. Она была жёсткой, неуклюжей и чуть не упала. — Я... не могу, — пробормотала она, краснея под своей бледной кожей. Джирайя смотрел на неё секунду, а потом громко расхохотался. — Нет. И не сможешь. — Но... — Потому что я учу тебя, как человека. А ты — кошка! Он расслабился и улыбнулся. — Кошек не учат стойкам. Кошки играют. Прежде чем она успела спросить, что он имеет в виду, он сорвал лист с ближайшего куста. — Поймай. Он бросил лист ей под ноги. Киёку подумала. Она наклонилась, чтобы поднять его. Неуклюже. — Скучно! — сказал он. Он сорвал другой лист. — А так? Он щёлкнул пальцами, и лист полетел ей прямо в лицо. Она не думала. Она отреагировала. Её рука метнулась вверх с той самой змеиной скоростью, которую он видел у реки. Её маленькие пальцы сомкнулись, поймав лист за сантиметр до её повязки. Она замерла, удивлённая. Улыбка Джирайи стала шире. — Вот! Это была ты! — Он сорвал ещё два листа. — Ещё! Он бросил один ей в плечо, другой — в колено. Она не думала. Она двигалась. Её тело потекло. Она увернулась от первого и поймала второй, даже не глядя. Она была грациозна. Она была быстрой. Она была идеальной. — Вот так мы и будем тренироваться, — сказал Джирайя, его глаза сияли. — Никаких скучных стоек. Никаких правил. Только игры. Я буду бросать. А ты... ты просто продолжай ловить. Киёку посмотрела на лист в своей руке. А потом — на него. И впервые за всё время, что он её знал, она улыбнулась. Невесело, не грустно. А как хищник, которому только что предложили новую, интересную игру.