Ты будешь моим

Луна, полная и холодная, висела над поляной, заливая всё призрачным серебристым светом. Старая сакура, её ветви скрюченные и голые в ночи, стояла как немой свидетель, отбрасывая длинные, корявые тени на траву. Воздух был прохладным и неподвижным, пахло влажной землёй и тишиной, которую нарушал лишь скрип сверчков. Коул уже ждал. Он стоял под тенью дерева, его массивная фигура почти сливалась с темнотой. Он снял тренировочный жилет, остался в простой майке, и Кай мог разглядеть, как лунный свет ложится на рельеф его плеч и рук. Он выглядел спокойным, но в этой неподвижности была напряжённая готовность, как у хищника перед прыжком. Шаги Кая по мокрой траве были глухими. Он подошёл, остановившись в паре метров, и они молча мерили друг друга взглядами. Синяки на их лицах казались в этом свете ещё темнее. — Ну что, приполз, — наконец нарушил тишину Коул. Его голос был низким и ровным, без злобы, просто констатация факта. — Надеюсь, ты хоть немного остыл за это время и понял, насколько это идиотская затея. Кай фыркнул, расстёгивая свой жилет. Он сбросил его на траву. — Остыл? Я только разогреваюсь. Боялся, что я не приду? — он ухмыльнулся, оскаливая зубы. — Я не из таких. В отличие от некоторых ублюдков, я своё слово держу. — Твоё слово ничего не стоит, — парировал Коул, скрестив руки на груди. — Как и твои угрозы. Один сплошной треп и пиздеж. — Пиздеж? — Кай рассмеялся, но смех его был резким и безрадостным. — А кто утром в коридоре аж трясся от злости? Кого мои слова так легко выводят из себя? Ты весь из себя такой крутой, а сам плавишься, как целка. Он сделал шаг вперёд, его глаза сверкали в лунном свете. — Может, дело не в словах, а в том, что правда глаза колит? Что ты на самом деле боишься, что кто-то увидит, что под этой каменной шкурой прячется нечто... более мягкое и ранимое? Коул не двинулся с места, но Кай увидел, как сжались его кулаки. — Ты хоть сам понимаешь, что несешь? — его голос приобрёл опасную окраску. — Или у тебя в голове одно сплошное дерьмо, и оно ищет выход? — Выход ищется, — Кай похабно ухмыльнулся, проводя языком по разбитой губе. — И я его найду. Как найду твои слабые места. Их, я уверен, не так уж и мало. Надо просто знать, где копать. Он начал медленно обходить Коула по кругу, как волк вокруг более крупного зверя. — Например, я уже знаю, что ты дико злишься, когда тебя называют трусом. И что краснеешь, когда тебе намекают на кое-какие... интимные детали. Интересно, что ещё заставит тебя потерять контроль? Хотя моих слов, кажется, более чем достаточно. Коул поворачивался на месте, следя за ним. Его дыхание стало чуть более шумным. — Хватит трепаться, Кай. Ты вызвал меня драться, так дерись. Или надеешься, что утопишь меня в своём яде? — Всё в своё время, красавчик, — Кай остановился, приняв боевую стойку. Его тело было напряжено, как пружина. — Просто хочу, чтобы ты понял правила. Здесь нет Ву. Нет Джея. Нет Зейна. Здесь только ты, я и эта поляна. И мы не разойдёмся, пока один из нас не окажется в грязи. И это буду не я. Коул наконец развёл руки, его собственная стойка была мощной и устойчивой, как скала. — Ошибаешься, — он произнёс это тихо, но с абсолютной уверенностью. — Ты уже в грязи, Кай. С самого начала. И я просто отправлю тебя туда, где тебе и место. Больше слов не потребовалось. Воздух снова наэлектризовался, но на этот раз без зрителей, без правил, без возможности отступления. Два взгляда, полных ненависти, желания и невысказанной ярости, скрестились в ночи. И в следующее мгновение тишину поляны разорвал первый, яростный выпад. Это был уже не спарринг и даже не драка. Это была бойня, лишённая чести, техники и всяких намёков на то, что они — ниндзя. Первый выпад сделал Кай. Он не пытался бить — он бросился в ноги Коулу, как цепкий пёс, пытаясь опрокинуть массивную статую. Он почти преуспел, но Коул, рухнув на одно колено, встретил его не кулаком, а раскрытой ладонью, которая с хрустом врезалась Каю в лицо. Не удар, а плевок. Унизительно и больно. Кай откатился, с матерной руганью выплевывая на траву слюну с кровью. Он уже не видел в Коуле противника. Он видел стену, которую нужно разрушить любой ценой. — Сука! — прохрипел он и снова рванулся вперёд. На этот раз Коул не стал уклоняться. Он принял атаку на себя. Кай врезался в него, и они оба с грохотом повалились на землю, поднимая тучи влажной земли и прошлогодней листвы. Изящные броски и блоки остались в монастыре. Здесь, под старой сакурой, были только грубая сила, ярость и грязь. Они катались по земле, как звери. Кай вцепился Коулу в волосы, дёргая так, что у того потемнело в глазах. Коул ответил ему, вдавливая его лицо в сырую землю, пытаясь задушить. Кай царапал ему руки, кусался, пока тот не отшвырнул его от себя с таким усилием, что Кай перекувырнулся через голову и больно приземлился на спину. Они поднялись одновременно, тяжело дыша, покрытые грязью, с разорванной одеждой. Из носа Кая струилась алая нить. На скуле Коула красовалась глубокая царапина. — Что, Кай? — Коул дышал тяжело, его грудь вздымалась. — Этого ты, блять, хотел? Стать грязным животным? — Я... хотел... увидеть... тебя... в грязи... — выдохнул Кай, вытирая кровь с лица и размазывая её по щеке. — И я... своего... добьюсь, сукин ты сын! Он снова пошёл в атаку, но теперь его движения были отчаянными, предсмертными. Он не бил — он врезался в Коула, как волна о скалу. И скала дрогнула. Пропустив несколько диких, но сильных ударов в корпус, Коул с рыком схватил его за горло и заломал ему руку за спину до потемнения в глазах, заставляя Кая кричать от боли. — Сдавайся, гаденыш! — прошипел он ему в ухо, его голос был хриплым от напряжения. — Сдавайся, чёртов щенок, пока я не сломал тебе хребет! Кай, задыхаясь, почувствовал, как его тело предательски слабеет. Но сдаться — значило признать его правоту. Признать, что он — ничто. Сквозь пелену боли он из последних сил рванулся вперёд, головой боднув Коула в лицо. Тот вскрикнул от неожиданности и боли, его хватка ослабла. Этого было достаточно. Кай вывернулся, и они снова рухнули на землю, но теперь он оказался сверху. Ненадолго. Очень ненадолго. Он сидел на Коуле, пытаясь придушить его, его пальцы впивались в его шею. Но Коул, даже оглушённый, был сильнее. Он убрал руки Кая, словно паутину, и с силой перевернул его под себя, придавив всей своей массой. И снова Кай оказался внизу. Прижатый к земле. Побеждённый. Грязь забивалась ему в рот и нос. Он пытался дышать, но мог только хрипеть. Коул, тяжело дыша, сидел на нём, его колени впивались Каю в бока. — Всё, — выдохнул Коул, и в его голосе не было триумфа. Только усталость и отвращение. — Всё, Кай. Ты проиграл. Кай не ответил. Он просто лежал, чувствуя тяжесть на себе, вкус крови и грязи во рту и жгучую пустоту внутри. Он проиграл. Снова. Но на этот раз не было зрителей, не было Мастера Ву. Было только ночное небо, старая сакура и тело человека, который снова доказал своё превосходство. И эта тихая, безмолвная победа была хуже любой публичной порки. Лежать под ним, пригвождённым к земле, было невыносимым унижением. Сквозь туман боли и удушья в Кае снова вспыхнул яростный, отчаянный огонь. Он не мог двигаться, не мог дышать, но его язык всё ещё был оружием. — Слезь с меня, ублюдок! — его голос был хриплым, прерывающимся, слова вылетали вместе с брызгами слюны и крови. — Иди нахуй, козел! Думаешь, ты чего-то добился?! Он дёрнулся, пытаясь вывернуться, но Коул лишь сильнее вдавил его в землю, его колени стали тисками, сжимающими Каю рёбра. Боль пронзила тело, заставив его выть. — А-аргх! Сука! Я тебя ненавижу! Слышишь, Коул?! Я тебя убью! Убью и сломаю! Коул не отвечал. Он просто сидел на нём, его дыхание было тяжёлым, но ровным. Его молчание было хуже любых криков. Оно говорило: «Ты — ничто. Твои угрозы — ничто». Это молчание сводило Кая с ума. — Что, слов не нашлось, тупая тварь? — он залился истеричным, сдавленным смехом. — Или боишься, что скажешь лишнее? Боишься, что твой голос задрожит, как дрожишь ты весь, сидя на мне? Он попытался дёрнуть бёдрами, отчаянная, унизительная попытка сбросить его. — Нравится тебе это, да, сука? Сидеть на мне? Чувствовать, как я двигаюсь под тобой? Может, ты не для драки сюда пришёл, а для чего-то другого, а? Признайся! Он видел, как скулы Коула напряглись, как его пальцы впились ему в плечи чуть сильнее. Но тот продолжал молчать. Просто держал его. — Говори же, чёрт тебя дери! — закричал Кай, и в его голосе послышались слёзы бессильной ярости. — Заговори! Заори! Дай мне хоть что-то! Ненавидь меня! Бей! Но не молчи, блядь! Он выдохся. Его тело обмякло под Коулом, окончательно сломленное. Крики и ругательства сменились прерывистыми, хриплыми всхлипами. Он лежал в грязи, побеждённый, уничтоженный не силой, а этим ледяным, безразличным молчанием. Коул дождался, пока последние судороги отчаяния не покинули тело Кая. Тогда он, наконец, заговорил. Тихо. Спокойно. И от этого его слова прозвучали как приговор. — Всё, Кай. Хватит. Он медленно, не спеша, поднялся с него. Он стоял над ним, грязный, в синяках, дыша ночным воздухом. А Кай лежал у его ног, как выброшенный на берег мусор. Он проиграл всё — бой, войну слов, и даже своё собственное достоинство. И всё, что у него осталось — это тень человека, который оказался сильнее его во всём. Кай лежал на спине, всматриваясь в звёздное небо, чувствуя, как холодная грязь просачивается сквозь разорванную одежду. Вся ярость, всё отчаяние, казалось, вытекли из него вместе с криками. Оставалась лишь пустота, горькая и унизительная. Он слышал, как Коул отходит, его шаги по мокрой траве были тяжёлыми, но твёрдыми. Он уходил. Оставлял его здесь, в грязи, как ничтожество. И это последнее, окончательное пренебрежение стало той спичкой, что упала в бензобак его извращённой гордости. Он не мог позволить ему просто уйти. Не мог позволить ему остаться невозмутимым. Ему нужно было оставить в нём хоть какую-то занозу, хоть каплю того безумия, что пожирало его самого. Он приподнялся на локте, его голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, полный ядовитой гадости. — Ничего... Ничего, тварь... — он выплюнул комок крови. — Ты сегодня сверху... Но я тебе обещаю... Однажды это изменится. Коул остановился, но не обернулся. Его спина была напряжённой. — Я заставлю тебя... — Кай почти прошептал, вкладывая в слова всю свою грязь и похоть, — ...я заставлю тебя скулить подо мной. Громче, чем от любого удара. Ты будешь умолять меня... не останавливаться. И ты... будешь любить каждую секунду этого унижения. Это было уже слишком. Слишком интимно. Слишком грязно. Слишком правдиво в своей извращённости. Молчание Коула лопнуло. Он развернулся так быстро, что Кай не успел моргнуть. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено чистейшей, нефильтрованной ненавистью. В его глазах не было ни спокойствия, ни усталости — только слепой, животный гнев. Он не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд, и его нога, тяжёлая и стремительная, с силой опустилась на кисть Кая, лежавшую на земле. Раздался отвратительный, чёткий хруст. Белая, обжигающая боль, острее любого удара, пронзила Кая с запястья до самого плеча. Он не закричал. Воздух с шипением вырвался из его лёгких, а глаза расширились от невыносимого шока. Он попытался дёрнуть рукой, но она была пригвождена к земле тяжёлым ботинком Коула. Коул наклонился над ним, его лицо было всего в сантиметре. Его дыхание обожгло Кая, как раскалённое железо. — Слова должны подкрепляться действиями. А ты просто сраный балабол, который кроме как пиздеть, нихера не может, — прошипел он, и в его голосе булькала ярость. — А теперь заткнись. Навсегда. Он с силой надавил на сломанную руку, заставив Кая наконец издать сдавленный, бессловесный стон, и только тогда убрал ногу. Не глядя на него, Коул развернулся и ушёл. На этот раз навсегда. Кай остался лежать, сжимая здоровой рукой своё искалеченное запястье, беззвучно рыдая от боли, стыда и странного, извращённого удовлетворения. Он всё-таки заставил его сломаться. Ценой собственной руки. Ценой всего. Но он добился своего. И теперь они были связаны этой ночью, этой болью и этой тишиной, нарушенной лишь хрустом кости, навсегда. *** Первые дни были адом. Рука болела постоянно — тупая, ноющая боль, которая становилась острой и жгучей при малейшем неловком движении. Гипс был тяжёлым, неудобным, он мешал спать, есть, одеваться. Каждое утро Кай просыпался с ощущением, что к его телу приковали кусок скалы. Единственным облегчением были перевязки. Зейн, с его безграничным терпением и знанием анатомии, взял это на себя. Он аккуратно разматывал старые бинты, его тонкие пальцы бережно проверяли, не появилось ли воспаления, не слишком ли туго затянут гипс. — Дыши, Кай, — тихо говорил Зейн, когда видел, как тот сжимает зубы от боли или ярости. — Напряжение лишь усиливает дискомфорт. Но Кай не мог расслабиться. Сидя в тишине своей комнаты, пока Зейн возился с бинтами, он не мог отогнать мрачные мысли. Его взгляд упирался в шершавую белую поверхность гипса, и он снова и снова прокручивал в голове тот момент. Хруст. Чёткий, сухой, отвратительный звук. Не как хруст ветки, а как ломка чего-то живого и прочного. И лицо Коула в тот миг — не искажённое яростью, а холодное, решительное, почти отстранённое. Как будто он не ломал ему руку, а просто выполнял какую-то необходимую, грязную работу. «Сукин сын... — мысленно рычал Кай, сжимая кулак здоровой руки. — Ублюдок... Каменный уебок...» Он вспоминал, с какой лёгкостью это произошло. Один точный, мощный нажим ногой. Никаких усилий. Как будто его кость была не крепче сухаря. Это унижение — осознание того, насколько Коул сильнее его физически, — жгло изнутри сильнее любой боли. Каждое неудобство становилось новым поводом для ненависти. Когда он не мог сам застегнуть кимоно и ему приходилось просить о помощи Джея, который делал это с жалостливой шуткой. Когда он ронял ложку за завтраком, потому что непривычно было управляться одной левой. Когда он видел, как Коул на тренировке без усилий поднимал тяжести, которые Кай и двумя руками бы не осилил. — Этот чёртов ублюдок... — шептал он сквозь зубы, глядя в окно на тренировочную площадку. — Из-за него... Всё из-за него. Зейн, заканчивая перевязку, смотрел на него с лёгкой печалью. Он видел бурю в его глазах. — Ненависть — плохое топливо для исцеления, Кай, — говорил он тихо, завязывая последний узел. — Она отравляет изнутри. Но Кай уже был отравлен. Его сломанная рука была не просто травмой. Она была напоминанием. Трофеем, который он забрал с той ночной поляны. И он клялся себе, что однажды вернёт этот долг. С лихвой. Он заставит этого «сукиного сына» почувствовать такую боль, по сравнению с которой сломанная кость покажется лёгким ушибом. И тогда, возможно, эта всепоглощающая ярость наконец утихнет. Или... превратится во что-то иное. Прошло несколько дней. Монастырь погрузился в напряжённое, хрупкое перемирие. История о сломанной руке была списана на несчастный случай во время ночной тренировки. Мастер Ву, кажется, всё понял, но ничего не сказал, лишь предоставил Каю мазь и бинты. Его молчание было красноречивее любых упрёков. Коул сделал вид, что Кая не существует. Он не смотрел в его сторону, не заговаривал с ним, проходил мимо, как мимо пустого места. Эта стена отчуждения была прочнее и холоднее любой физической силы. Он просто вычеркнул его. Даже Зейн, обычно беспристрастный, нашёл момент, чтобы тихо поговорить с Каем, пока тот сидел на крыльце и смотрел на тренировочную площадку, где Коул отрабатывал удары по манекенам с пугающей, бездушной точностью. — Он не шутит, Кай, — сказал Зейн, его голос был мягким, но серьёзным. — То, что произошло... это была не просто драка. Он бы мог с лёгкостью тебя убить. Ты зашёл слишком далеко. Оставь его. Оставь, пока не стало хуже. Кай молча кивнул, глядя на свою загипсованную руку. Он знал, что Зейн прав. Рациональная часть его мозга кричала об опасности. Этот человек был способен на жестокость, которую Кай даже не мог представить. Но рациональность давно проиграла эту войну. Когда Зейн ушёл, Кай остался сидеть один. Он смотрел, как мышцы на спине Коула напрягаются и играют при каждом ударе, как капли пота стекают по его шее. И он наконец-то, без самообмана и прикрас, признался самому себе в том, что прятал за злостью и обидой. Он хотел его. Не просто победы. Не просто доминирования в бою. Он хотел его телом. Хотел прикоснуться к этой силе, ощутить её под своими пальцами, заставить её ответить на своё прикосновение. Он хотел сломать не его кости, а его волю, не чтобы уничтожить, а чтобы подчинить. Чтобы эти сильные руки держали его не в гневе, а в страсти. Чтобы этот низкий голос шептал не угрозы, а его имя. Это было извращённо. Опасно. Безумно. Но это была правда. Он не отступит. Не сможет. Эта ядовитая, всепоглощающая жажда стала смыслом его существования в этих стенах. Он будет ждать. Будет становиться сильнее. Будет искать новые, более изощрённые способы пробить его броню. Однажды, поклялся он себе, глядя на уходящую фигуру Коула, он добьётся своего. Кай пытался жить дальше. Он выполнял простые поручения Ву одной рукой, ковылял на тренировках, отстраняясь от Джея и Зейна. Но его разум был отравлен. Мысли, которые он наконец признал, благодаря той последней драке, теперь преследовали его с навязчивой, унизительной силой, проникая в самые обыденные моменты. За завтраком. Он видел, как сильная рука Коула сжимает чашку чая, и его собственные пальцы непроизвольно сжимались, вспоминая, как та же рука сжимала его горло. Но теперь это воспоминание вызывало не только страх, но и странный трепет. Он представлял, как эти сильные пальцы будут не сдавливать, а скользить по его коже, оставляя следы не боли, а удовольствия. Во время уборки. Он нагибался, чтобы поднять тряпку, и внезапная вспышка памяти обрушивалась на него: вес Коула на нём, тот момент на поляне, когда его бёдра, мощные и твёрдые, сжимали его таз, прижимая к земле. Тогда это было удушьем. Теперь его тело, предательское и возбуждённое, вспоминало эту близость как нечто желанное. Он хотел снова ощутить эти бёдра, но не в борьбе, а в ином, более интимном противостоянии, где он мог бы отвечать на их давление, а не просто быть раздавленным. Поздним вечером. Проходя мимо комнаты Коула и видя, как тот сидит на своём мате, склонившись над картой, Кай замирал. Майка Коула обтягивала его торс, и в памяти Кая с болезненной чёткостью всплывало ощущение его груди, прижатой к его спине во время одного из захватов. Тогда это была просто твёрдая мышечная масса. Теперь его разум дорисовывал детали: как эта широкая, на первый взгляд прочная грудь, на самом деле могла быть податливой, как кожа под ней была горячей, как она могла бы прижиматься к его спине в объятии, а не в бою. Кай на мгновение остановился возле двери чужой спальни, чувствуя очередной прилив грязного, животного желания. Он закрыл глаза, и картина вспыхнула перед ним с кинематографической чёткостью. Он врывается. Не стучит. Просто резко распахивает дверь его спальни. Коул, сидящий за своим низким столом с картами, вздрагивает и оборачивается. В его глазах — не гнев, а мгновенная, неестественная растерянность. Он не успевает ничего сказать. Он действует. Не слова, не угрозы. Только действие. Кай пересекает комнату за два шага. Его единственная здоровая рука впивается в волосы Коула, не причиняя боли, но полностью контролируя, и с силой наклоняет его голову вниз, к столу. Карты летят на пол. Протестующий возглас Коула тонет в скрипе дерева. Он подчиняет. Его колено резко раздвигает его бёдра, втискиваясь между ними. Он прижимает его всем своим весом к краю стола, чувствуя, как напрягаются мощные мышцы спины под его грудью. Он слышит его тяжёлое, сдавленное дыхание, чувствует, как бьётся его сердце — не от ярости, а от шока и такого грязного возбуждения. Он готовит его. Его рука, сильная от долгих лет работы с молотом, скользит вниз, разрывая ткань штанов. Никакой нежности. Только целеустремлённая грубость. Он слышит его сдавленный стон, когда его пальцы, холодные и требовательные, находят своё. Сопротивление есть, но оно слабее, чем должно быть. Тело Коула, всё ещё сильное, уже не борется, а дрожит под его прикосновениями — не от страха, а от предвкушения того насильственного удовольствия, что грядёт. Он входит. Резко. Без предупреждения. И это меняет всё. Тело Коула выгибается в немой гримасе, его пальцы впиваются в дерево стола. Из его горла вырывается не крик боли, а длинный, сдавленный, хриплый стон. Стон, в котором ярость растворяется, уступая место чему-то более примитивному. Он двигается. Грубо. Глубоко. Каждый толчок — это утверждение власти, отпечаток его воли на этом непокорном теле. Он наклоняется ниже, его губы почти касаются его уха. «Скажи моё имя, — его собственный голос в фантазии низкий и влажный от пота. — Скажи, кто тебя имеет.» И в его воображении, после очередного жёсткого толчка, это происходит. Голос Коула, всегда такой твёрдый и уверенный, срывается на хриплый, сломленный шёпот, полный стыда и невероятного, запретного наслаждения: «Кай...» Кай резко открыл глаза. Коул всё также сидел за своей работой, не замечая сталкера за своей спиной. Фантазия испарилась, оставив после себя не разрядку, а лишь болезненное, унизительное напряжение. Его член был твёрд, как камень, и пульсировал, упираясь в ткань штанов, требуя того, что он не мог получить. Ни сейчас, ни, возможно, никогда. Эти образы сводили его с ума. Он ловил себя на том, что в самых неподходящих моментах — когда Зейн объяснял ему технику медитации, когда Джей что-то болтал о своих изобретениях — его взгляд самовольно находил Коула. И он уже не просто видел противника. Он изучал его, как голодный человек изучает пищу. Он представлял, как его собственные руки скользят по этим широким плечам, как его губы прикасаются к коже на его шее, как он заставляет это сильное тело содрогнуться под его прикосновениями. Он хотел его трахнуть. Буквально. Грубо и безжалостно. Подчинить его своей воле, перевернуть их роли, заставить того, кто всегда был сверху, оказаться снизу — не в унижении поражения, а в плену страсти. Он хотел слышать не крики ярости, а стоны, вырванные удовольствием. Он хотел видеть в этих тёмных глазах не презрение, а потухшее пламя контроля и новое, дикое откровение. Эта мысль была как лихорадка. Она жгла его изнутри, заставляя сердце биться чаще, а ладони — потеть. Он знал, что это безумие. Что это самоубийственно. Но он не мог остановиться. Цель была поставлена. И он, как одержимый, будет двигаться к ней, даже если на кону стоит всё, что у него осталось. *** Время и мази Мастера Ву сделали своё дело. Гипс сняли, обнажив бледную, но целую руку. Кай снова мог драться, мог держать оружие. Но что-то внутри него сломалось в ту ночь под сакурой, и уже не заживало. Он стал тише. Взрывная ярость сменилась тлеющей, сосредоточенной злобой. Он больше не бросался в драку с криками, но его глаза, полные молчаливого вызова, постоянно находили Коула. Тот, в свою очередь, продолжал держать ледяную дистанцию, но его игнорирование стало более осознанным, более напряжённым. Они были как два заряженных полюса, и воздух трещал от невысказанного напряжения. Именно тогда Мастер Ву, чья мудрость часто принимала форму безжалостного испытания, принял решение. Он собрал их всех в главном зале. — Тени прошлого сгущаются, — раздался его спокойный голос. — Говорят, в Заброшенных рудниках вновь видят огни и слышат лязг металла. Возможно, это лишь слухи. А возможно, армия скелетов Самукая готовит новое оружие. Он обвёл взглядом всех присутствующих, но его взгляд задержался на Кае и Коуле. — Вы двое отправитесь туда и узнаете, что происходит. Только разведка. Без боя. Ваша задача — работать вместе и вернуться с информацией. Понятно? Приказ повис в воздухе. Джей и Зейн переглянулись с нескрываемым беспокойством. Отправить Кая и Коула одних, после всего, что произошло, было всё равно что бросить в закрытую комнату двух голодных хищников. Коул молча кивнул, его лицо было каменной маской. Кай же, услышав имя Самукая, почувствовал, как по телу пробежал холодный ток. Это не было просто задание. Это был шанс. Шанс найти ниточку, ведущую к Ние. — Понятно, — коротко бросил Кай, и в его голосе была стальная решимость. Его сестра, пленённая армией скелетов, была его главной, единственной целью, ради которой он и согласился стать ниндзя. Его взгляд стал острым, как клинок. Он был настроен серьёзно, как никогда. Любые личные распри отходили на второй план перед мыслью о её спасении. Час спустя они покинули монастырь на своих элементальных автомобилях. Огненный байк Кая рычал и извергал искры, словно разделяя яростную решимость своего всадника. Массивный, бронированный внедорожник Коула на элементальной энергии Земли двигался с низким гулом, тяжёлый и массивный, как его владелец. Они не ехали рядом. Внедорожник Коула был впереди, поднимая облако пыли. Кай следовал за ним, его взгляд был прикован к горизонту, где лежали Рудники. Мысли о Ние жгли его изнутри, придавая его молчанию не просто угрюмость, а опасную концентрацию. Когда они сделали первую остановку у развилки дорог, Коул, наконец, нарушил молчание. Он вышел из машины и, не глядя на Кая, бросил: — Запомни, это разведка. Никаких геройств. — Не учи меня, что делать, — тут же парировал Кай, также вставая со своего байка. — Я здесь не ради твоих правил. Я здесь ради Нии. — Именно поэтому ты и провалишь всё, — холодно заметил Коул. — Личные чувства мешают ясно мыслить. — А твоё ледяное спокойствие просто делает тебя безчувственным куском гранита, — огрызнулся Кай. — Может, хоть раз стоит что-то по-настоящему чувствовать? Ну или хотя бы сделать вид. Коул резко повернулся к нему, и на его лице впервые за долгое время появилось живое выражение — раздражение. — Чувства привели к твоей сломанной руке. Хочешь повторения? — Не мои чувства, а твоё задетое самомнение и раздутое эго! — голос Кая зазвенел. — Я и сам всё сделаю. С тобой или без тебя. — Как знаешь, — Коул развернулся и направился к своей машине. — Но если ты сорвёшь задание, я переломаю тебе обе руки. — Попробуй, — прошипел Кай ему вслед. Они не обменивались больше ни словом. Тишина между ними была густой и тяжёлой, нарушаемой лишь рёвом моторов и свистом ветра. Они мчались к Заброшенным рудникам. Месту, полному теней и опасностей, где, возможно, томилась его сестра. Но самая главная опасность была не впереди. Она мчалась прямо с ними — его собственная одержимость и хрупкое перемирие с человеком, которого он одновременно ненавидел и желал. И Кай знал — это задание станет для них либо концом, либо новым, ещё более опасным началом.