Наши бурные наслаждения

Её дракон мёртв, и теперь она почти что калека для своей семьи. О ней говорят так, как будто у неё нет никаких других достоинств, кроме её чрева. Арракса больше нет, и её сила исчезла вместе с её драконом. Для знаменосцев своей матери она не представляет из себя ничего, кроме как невесту, которую нужно продать подороже. Её брат продал её за двадцать тысяч солдат, и теперь её жених двинулся на юг. «Принц Деймон может удерживать Речные земли только до тех пор, пока Эйгон не попытается вернуть их себе», — настаивает Джейс, раз за разом вертя железную фигуру в руках. Эйгон Завоеватель сделал фигуры для всех великих домов Вестероса, чтобы перемещать их по своей карте. Планирование вторжения требовало подготовки, и его потомки так же стремились действовать. — Узурпатор пока не оправился от потрясения. У них больше нет Эймонда, — говорит лорд Корлис. — Без Вхагар, какая у него сила? — Золото короны, — сокрушается Рейнира, — этот самозванец истощает королевскую казну всё больше с каждой секундой, проведенной на моём троне. Лорд Корлис качает головой. — Мы сможем добыть больше золота, ваша милость. Солдат заменить сложнее. — А драконы? — спрашивает Джейс. — У нас восемь здесь, на драконьем камне. Вермитор, Среброкрылая, Морской Дым… Мы можем оседлать их. Эймма встает. — Без Вхагар Эйгон погиб. — убежден Джейс. — Мы можем захватить столицу без кровопролития. — Восемь драконов… Это звучит весомее, чем двое у Хайтауэров, — соглашается лорд Корлис, — Рейна может оседлать одного. Мы найдём наездников для остальных. Эймма не думает об Арраксе, когда выпаливает: — Что насчет меня? Взгляды советников её матери обращаются к ней. Они почти забыли о том, что она присутствовала на малом совете, сидя в самом дальнем конце стола. Ей редко было что добавить, вместо этого она позволяла разговорам о войне омывать её кожу, пока она снова и снова представляла полёт дракона. — Я могу оседлать одного, — заявляет Эймма, не обращая внимания на охватывающую всё тело от макушки до пят боль. Призрак Арракса вцепился когтями в её кожу, ревя от ярости. Она почти чувствует его сердцебиение, фантом в своей груди. Она закрывает глаза и видит падающего в море Арракса. — Принцесса… — начинает мейстер Герардис, — нет никаких записей о том, чтобы кто-то смог оседлать двух драконов. — То, что это не было сделано, не делает это невозможным, — говорит Эймма. — Я хорошая наездница. Я всегда была лучше Джейса. — Эймма… — прерывает её брат. — Так и есть! — Настаивает она, — Я лучшая всадница. Я могла бы оседлать Среброкрылую. Сделать её своей. Они смотрят на нее с жалостью, словно она ребенок, выпрашивающий игрушку. — У драконов может быть более одного всадника, — продолжает Эймма. — Разве это не то же самое? Арракс погиб, но я нет. Я все еще драконья всадница. Позвольте мне оседлать одного из них, мама. Её просьбы отчаянны, но молчание говорит само за себя. — Ты знаешь, почему это не то же самое, — бормочет Джейс, встретив ее тёмные глаза. Её брат кажется ей чужим сейчас, ожесточённый бременем своей ответственности. — Ты никогда не свяжешься с другим драконом, Эймма. Так не делается. И у нас нет времени на эту бессмысленную дискуссию. — Но я… — Твой брат прав, — прерывает Рейнира властным голосом. — Оставим это дело. Предательство – раскалённое железо, прожигающее её кожу. Эймма вонзает ногти в ладонь, прикусывая губу, чтобы остановить жжение в глазах. Она не хочет плакать. Не здесь. Не перед матерью. Но горло у нее пересохло, грудь тяжелеет, и, боги, она хочет кричать перед всем советом. — Почему бы тебе не найти своих братьев? — предлагает Рейнира с теплой улыбкой на устах. — Джоффри скучал по тебе, как и Эйгон с Визерисом. Они с удовольствием провели бы день со своей сестрой. От неё хотят избавиться и даже не скрывают этого. Никогда еще в своей жизни Эймма так сильно не чувствовала себя ребёнком. Её стул громко царапает каменный пол, когда она отталкивается от расписного стола, опускаясь в поверхностный реверанс. — Ваша милость. Она бродит по залам, гнев нарастает с каждым её шагом. Мать смотрела на неё и видела ребенка, сердитого и капризного, от которого легко отмахнуться. Её брат смотрел на неё и видел в ней очередную помеху его нормальной жизни, жалующуюся на помолвку и отказывающуюся выслушать его извинения. На мгновение, всего на мгновение, ей хочется, чтобы это Вермакса убили, а не Арракса. Она хочет видеть, как её брат рыдает над своим драконом, оплакивая потерю своей свободы. Она хочет, чтобы он понял, каково это – не иметь возможности летать. Она хочет, чтобы её брат прознал ту боль, которую он так легко не замечает в ней. Её мысли порочны и безжалостны, но и она тоже. Война превратила её чувствительность в жестокость, и она не знает, как совладать со своим гневом. Эймма не знакома с этой стороной своего характера. Она чувствует внезапное желание быть увиденной единственным человеком, которому нравится её гнев.

***

— Твоя мать знает о том, что ты здесь? Эймма бродит в тени его покоев, она – призрак на задворках его жизни. — Нет, — признаётся она, выбираясь из темноты. Она одета в свои кожаные одежды для полётов. Довольно иронично, думает он, вырядилась, как всадница, но в этот раз без дракона. — Она слишком занята планированием своей войны. Эймонд хмыкает в ответ: — И поэтому ты пришла? Чтобы поговорить о войне? Она колеблется. — Ты принесла условия обмена? — спрашивает Эймонд. — Наверняка твоя мать хочет выторговать свою корону. Хотя я буду первым, кто признает, что король ничего не уступит, чтобы спасти мою жизнь. Он думает о короле: в синяках, пьяном и полном ненависти. Он думает о своем брате, напуганном и умоляющем. Отпусти меня на восток, брат. Я найду корабль и уплыву, меня не найдут. Его брат не выносил власти. Он хотел умереть пьяным, утопая в сладком красном Арборском вине. Эйгон знал всё о чревоугодии и жадности, но он ничего не знал о правлении этими семью королевствами. — А что твоя мать? Не уступит ли она власть ради безопасности сына? — Эймма склоняет голову набок. — Кажется, я помню, как она хотела моей крови, когда я вырезала твой глаз. — Она хотела большего, чем твоя кровь, — говорит Эймонд. — Она хотела справедливости. Око за око. Это было бы честно. Эймма фыркает. — Я была семилетней девчонкой. — А я был десятилетним мальчишкой, — говорит Эймонд. — Ты забываешь, что я тоже был ребенком. Единственный, кто, казалось, помнил об этом, была моя мать. Эймма сглатывает. — И она всё ещё считает тебя ребенком, которого нужно защищать? — Ребенок не может оседлать самого древнего в мире дракона. — Эймонд смотрит в окно на бушующий внизу океан. — Ты быстро взрослеешь, когда седлаешь зверя завоевателя. — Твой зверь-завоеватель в настоящее время спит без продыха. Я никогда прежде не видела такого ленивого дракона. Губы Эймонда дёргаются. Вхагар может быть и медлительна из-за старости, но у неё та же жажда крови, как и тогда, когда Висенья пролетала на ней через весь Вестерос. — Она старая, — пожимает он плечами. — И она знает, что мне ничего не угрожает. — Прямо-таки ничего? — Если бы твоя мать хотела меня убить, она бы снесла мне голову, несмотря на твои мольбы. Рейнира не убьет меня. — Ты не знаешь мою мать. — А ты знаешь? — спрашивает Эймонд. — Ты знаешь её секреты? Её желания? Её пределы? Наши родители для нас незнакомцы. Они держат нас на расстоянии вытянутой руки и навязывают нам свои мечты. Как ты думаешь, почему моя мать заставила Эйгона сесть на трон, если он так не подходит? Если бы боги были справедливы, я был бы первенцем… — Если бы боги были справедливы, моя мать родилась бы мужчиной. Если бы боги были справедливы, мой дракон не умер бы, — говорит Эймма. — Но боги несправедливы, и на войне нет места справедливости. Ты научил меня этому, дядя. — Я думал, я не учитель? Тиран, так она называла его. — Я узнала достаточно, — бормочет Эймма. — Я быстро учусь. Эймонд ухмыляется, его мысли наполнены её мягкими губами, её сладкими вздохами и мольбой об удовольствии. «Эймонд», — кричала она, обхватывая собой его пальцы, когда достигала пика. Он задаётся вопросом, позволит ли она ему сделать это снова, в замке её матери. Стала бы она стонать его имя на весь замок? Вспыхнет ли её кожа, если он будет шептать ей между её ног свои самые пошлые мысли? Изменится ли её вкус в замке предков? Эймонд, Эймонд, Эймонд. Его имя на её устах — это отпущение грехов, которое он ищет. Она — Бог, которому он желает поклоняться, и её тело — алтарь, на котором он мечтает молиться. Позволь мне доставить тебе удовольствие, хочет он умолять. Я встану на колени перед тобой, хочет он сказать. — Недостаточно быстро, — вместо этого просто шепчет он. Эймма краснеет от того, как он смотрит на неё. В его глазах горит бесстыдство желания. Он знает, что не должен смотреть на неё так, в его голове звучит голос его сестры: «Ты должен быть нежнее, Эймонд. Драконам нравится ласка, они не любят, когда их пугают». — В любом случае, — меняет тему Эймма, — из тебя вышел бы ужасный первенец. Ты слишком быстро гневаешься. И ты слишком импульсивный. — Что выдало это? — спрашивает Эймонд. — Мои поцелуи или мои преступления? Она краснеет еще больше, её щеки теперь цветом напоминают ему листья чардрева. — Я не думаю, что ты настроен признаваться мне в своих преступлениях, — говорит Эймма, — если только ты не в настроении исповедаться? Эймонд медленно встаёт, подходя к ней, она ёрзает на стуле перед ним. Он охотник, а она его добыча. Позволь мне насладиться тобой, милая девочка. — Ты хочешь меня исповедовать, дорогая племянница? — Спрашивает он. Его голос мягкий, его руки жаждут прикосновений. Её дыхание сбивается от ощущения его пальцев, скользящих по коже. Вот-вот его клыки сомкнуться на её шее. — Хочешь знать все мои секреты? Я бы признался во всём. В каждой своей мысли. В каждом грехе. Тебе нужно только попросить, и они будут твоими. Я буду твоим. Эймма резко вдыхает, её глаза такие же чёрные, как и его сердце. — Ты можешь хранить все свои секреты, Эймонд. Мне они не нужны. — Тогда что тебе нужно? – спрашивает он, наклоняясь и касаясь губами ее уха. — Я мог бы дать тебе всё, что ты пожелаешь. Наслаждение. Боль. Никто не узнает об этом. Она вырывается из его объятий, и он смотрит ей вслед, когда она убегает. — Тебе нечего бояться, принцесса. Это всего лишь правда, — кричит Эймонд, когда она собирается выйти. Дверь распахивается, и Эймма говорит: «У каждого своя правда».

***

Эймма лежит без сна и думает о тайнах, что хранит Эймонд Таргариен. Она задаётся вопросом, какие ужасные вещи он совершил. Он убил Арракса так легко, что она сомневается, что это была первая жизнь, которую он отнял. Она пытается представить его на поле боя, обагренного кровью врагов. Его серебристые волосы окрашены в красный, его сапфир открыт перед всем миром. Фантазия заставляет её внутренности сжаться. Она думает о том, как он владел ею в красном замке, как его пальцы впивались в кожу на её бедрах, и как он обжигал её своим горячим дыханием между её ног. Она сводит ноги, пытаясь утолить желание, которое ползёт вверх по животу и растекается по коже. Её желание – драконье пламя, и оно хочет завладеть ею. Уже глубокой ночью её пальцы опускаются вниз. Она осторожна, неопытна и пристыжена. Но она думает о фиолетовом глазе и сапфировом камне и жаждет удовольствия. Её руки на тех местах, которые никто не должен видеть. Мысли о серебристых волосах, окрашенных в красный цвет, и мозолистых руках сводят её с ума. Шёпот его имени срывается с её губ. Когда эйфория проходит, она чувствует, как холодный стыд расползается по коже. Они на войне. И она хочет его. Она жаждет человека, убившего её дракона. Когда ночь едва рассеивается, Эймма покидает замок и направляется к утёсам, устраиваясь на траве и кутаясь от сильного ветра в свой толстый плащ. Она хочет, чтобы её смыло теми же водами, что унесли каждого Велариона до неё. Но я не с моря, думает она. Не Веларион. Не Таргариен. Ничтожество. Она возвращается в замок, когда солнце окрашивает небо в оранжевый оттенок. Она вероятно простужена и измучена. Её не зовут на собрание совета матери. Она знает почему. Рейна находит её в саду Эйгона с миниатюрным драконом в руках. — Не слишком ли ты стара, чтобы играть в игрушки? — спрашивает её не то сводная сестра, не то кузина. Эймма крутит деревянную фигурку в своих руках. Она видела её в детской — подарок отчима, несомненно, преподнесённый её младшим братьям. Эйгон и Визерис выглядели как настоящие драконы: серебристо-фиолетовые. Эймма такая же тёмная, как и отец, которого она никогда не могла назвать папой вслух. У Рейны лицо покойной матери. Все это знают, и иногда, когда её отец напивается, он смотрит на свою младшую дочь так, будто она – наказание, которое он должен заплатить за свою греховную жизнь. — Слишком стара, чтобы играть с игрушками, слишком молода, чтобы быть членом малого совета и недостаточно молода для того, чтобы избежать помолвки, — бормочет Эймма, когда Рейна подходит и садится рядом с ней. — Удача, кажется, не на моей стороне. Рейна берёт за руку свою кузину и натянуто улыбается. — Если хочешь знать, в последнее время малый совет стал ужасно скучным. Джейс хочет отправить Джоффа в Долину… и я, скорее всего, последую за ним. — Почему? — Безопасность. — Рейна пожимает плечами. — Страх. Джейс хочет защитить нас. Тираксес слишком молод, а собственного дракона у меня нет. По крайней мере, пока. Желудок Эйммы скручивает. — Это ужасно? Быть Таргариеном без дракона? — спрашивает она, озвучивая вопрос, который у нее никогда не хватало смелости озвучить вслух. Губы Рейны дергаются. — Я полагаю, что это менее ужасно, чем быть Таргариеном, потерявшим дракона. Эймма чувствует вкус крови, когда ее зубы впиваются в нижнюю губу. — Как будто я теперь ничто, — признается Эймма, её голос такой тихий, что она сама едва может его расслышать. Она не хочет признаваться в том, что мучает ее с момента возвращения. — Мать смотрит на меня и видит дракона без крыльев. То немногое, что у меня было, пропало. Все, чего я сейчас стою, – хорошая партия с лордом, у которого достаточно солдат, чтобы завоевать корону моей матери. Рейна прекрасна в своей тоске. — Эймма… — Джейс не хочет со мной разговаривать, — признается Эймма, закрыв лицо руками. Она не хочет, чтобы кто-либо видел её слёзы. — Боюсь, до него дошли слухи из столицы. Теперь он смотрит на меня иначе. — Джейс напуган, — настаивает Рейна. — Ничто не могло успокоить его, когда тебя не было. Если бы ему позволили, он бы оседлал Вермакса и прилетел в самое сердце змеиного гнезда, именуемое Красным Замком, чтобы спасти тебя. — Но он этого не сделал. Она вспоминает своё отчаяние в тронном зале. Она помнит кровь на лице Эйгона. — Возможно, поэтому ему трудно смотреть на тебя, — говорит Рейна. — Стыд странным образом превращает людей в незнакомцев. Эймма трёт глаза, не обращая внимания на слёзы. — Тебе следует прийти сегодня на малый совет, — говорит Рейна. — Возможно, у нас с тобой нет драконов, но огонь в нашей крови всё ещё пылает. Пусть они это увидят. Пусть они это почувствуют. Эймма тихо сидит перед расписным столом, держа в руке игрушку-дракона. Мейстер Джерардис бубнит о Речных Землях, и даже мать начинает беспокоиться. — Хватит, пожалуйста. — Рейнира держит голову в руках, её брови сведены вместе. — Деймон удерживает Речные земли. Мы контролируем узкое море. Мы контролируем Вхагар. Что еще можно сделать, чтобы узурпатор отдал трон? Предложений много и поступают они молниеносно. — Возьмите столицу. — Сожгите их флот. — Убейте их принца. Стол замолкает при этом предложении. — У нас на острове брат узурпатора, — говорит Бартимос Селтигар. — Самый сильный дракон в мире спит весь день почти в лиге от того места, где мы с вами сейчас сидим. А мы ничего не делаем? Пошлите королю оставшийся глаз его брата — и посмотрите, что тогда они сделают. Эймма встает. Такое ощущение, что что-то треснуло у неё в груди. — Слепой не может летать на драконе, — соглашается Джейс, — какой от него прок, если мы вырежем ему второй глаз? Королева с интересом наклоняется вперед. Эймме хочется умереть. — Вы не станете братоубийцей, — рассуждает лорд Корлис, — богам будет плевать, если вы отнимете у него глаз. Вы сохраните ему жизнь, но Эйгон получит свое предупреждение. — Нет! — Слово срывается с губ, прежде чем она осознает, что сказала. Все взоры обращаются к ней, к беде, сидящей за столом. — Принцесса? — спрашивает лорд Корлис. — Вы возражаете? Эймма знает, о чём все они думают. Она знает про слухи, они тоже. Одноглазый принц, прокрадывающийся в её комнату, похищающий её поцелуи и её девственность. Ей отчаянно хочется сказать им правду. Она хочет сказать им, что это именно Эймонд защитил её от своего брата. Она хочет сказать им, что это Эймонд перевязал ей раны и отдал ей свой меч. Она хочет сказать им, что наслаждалась его прикосновениями. Она хочет сказать им, что наслаждалась его поцелуями. Но правда разрушит её и убьет его. Язык кажется тяжелым, но она говорит: — Алисента Хайтауэр не будет милостлива, если её сын потеряет ещё один глаз. Когда я порезала клинком лицо Эймонда в прошлой раз, будучи семилетней девчонкой, она потребовала взамен мой глаз. Тогда король остановил её, но сейчас его нет, чтобы защитить нас. Она поворачивается к матери, которая с любопытством наблюдает за ней. — Если мы отберем глаз у Эймонда, они придут за нами, — говорит она своей матери. — Я спрашиваю совет, стоит ли риск того? — Мир стоит любого риска, — говорит Лорд острова Клешни. — Войны не выигрываются без кровопролития, принцесса. — Я не ребенок, Лорд Селтигар. Я знаю, как выигрываются войны. — Но вам это не нравится? — Мне не нравится подвергать свою семью опасности, — огрызается Эймма, шокируя малый совет своим резким тоном. — Если мы лишим Эймонда глаза – это только разозлит зелёных. Они потребуют справедливости и не пожалеют на это ни солдат, ни денег. И кто заплатит за их месть? Малый совет молчит. Рейнира прерывает тишину взмахом руки. Ей не нравятся мои слова, думает Эймма. — Я подумаю над этим предложением, лорд Селтигар. А пока у нас есть другие дела.

***

Эймонд читает ужасно скучную книгу, когда она входит в его покои. Эймма Веларион – буря в личине женщины, и Эймонд задается вопросом, что он сделал, чтобы так угодить богам. Он бросает книгу и встает, упиваясь её раскрасневшимися щеками и растрепанными волосами. Гнев – единственное, что сопровождает её сейчас, а обида – её единственный друг в это мгновение, но она никогда не выглядела более прекрасной. — Что случилось? — спрашивает он. — Ты уже наскучила лорду Старку? Твой брат продал тебя другому лорду? — Заткнись, — огрызается она с ненавистью в глазах. — Пожалуйста, заткнись. — Ты меня ранишь, — бормочет Эймонд, шагая к ней. — Я думал, тебе нравится слушать, как я говорю? Ты так мило краснеешь, когда я озвучиваю тебе все свои развратные мысли. Эймма закрывает глаза и глубоко вдыхает. — Сегодня я не желаю слышать это. — Тогда чего ты желаешь? — спрашивает он, изучая её. Его взгляд блуждает по вздымающейся груди и помятому синему платью. На ней цвета дома своего отца, но она никогда ещё так сильно не была похожа на дракона. Ярость кипит в ней, и Эймонду хочется погрузиться в неё с головой, наслаждаясь её теплом. Он задается вопросом, будет ли её гнев на вкус отличаться от её страха. — Зачем ты здесь? Она облизывает губы и шепчет. — Они хотят забрать твой глаз. Что-то в его груди падает. Желудок скручивает. И у него подгибаются колени. Эймонд вновь чувствует себя десятилетним мальчиком, которого поглощает боль, которую он никогда раньше не испытывал. Он до сих пор помнит ту агонию, которая пронзила его тело, когда Эймма Веларион ударила его клинком по лицу и вырвала глаз из его черепа. Теперь он мужчина, обученный военному искусству. Ему не следует бояться боли. Женщины смотрят на родильное ложе с большим мужеством, чем есть в нём, когда он думает о том, что может потерять единственный оставшийся у него глаз. Эймонд вздрагивает от этой мысли, пытаясь успокоить пульсирующую боль в черепе. Фантомная боль возвращается к нему, как в ту ночь, когда клинок юной девочки вырвал его глаз из глазницы. Ребенок не должен терпеть такую агонию, но они больше не были детьми. Боль – цена взрослой жизни. Эймонд сглатывает. Во рту слишком сухо, чтобы говорить. — Ты уверена? — Я была там, когда предложение было озвучено. Эймонд сжимает руки по бокам и задается вопросом, когда же они придут за ним. Будет ли он плакать, как ребенок? Будет ли он звать свою мать, как много лет назад, когда Эймма вырезала его глаз? Он хочет подняться на Вхагар и вернуться в Красный Замок. Он хочет увидеть Хелейну и поиграть с её детьми. Он хочет сбежать с этого богом забытого острова и никогда больше не возвращаться. — И ты окажешь мне честь? — сухо спрашивает Эймонд. Он срывает глазную повязку, обнажая сапфировый блеск. — Ты уже вырезала один глаз. Возьмешь второй?

***

Возьмешь второй? Эймма резко вдыхает, её сердце колотится в ушах. Она не может поверить, что он задает ей такой вопрос. Всё, о чем она может думать, это детские воспоминания о кричащем мальчике и луже крови у её ног. — Эймонд… — выдыхает она, ей нужно произнести его имя, чтобы победить в этой битве с собственным телом. Её глаза широко распахнуты, когда она смотрит на него – одичавшего, сломленного угрозой потерять ещё один глаз. Она не может нормально дышать и не может поверить в чувства, которые испытывает. Она не верит в то, как сжимается сердце при виде него, такого хрупкого и испуганного. Она не верит в боль, которую испытывает при мысли о том, что он может пострадать. Она не верит в ту ярость, что загорается в ней по отношению к собственной семье за то, что они могут совершить подобный грех. Её сердце состоит из противоречий, и кажется, что его рука обвивает его. — Меньшего я и не ожидал, — выплевывает он. — Ты злишься на меня, не так ли? Ненависть порождает насилие, милая племянница. И ты ненавидишь меня достаточно сильно, чтобы забрать единственный глаз, который у меня остался. — Я бы не стала! — Ты бы так и сделала, — рычит Эйемонд, его ярость уродлива и требовательна. — Ты бы забрала его, не раздумывая. Тебе нравится кровь, и ты хочешь полакомиться моей. Эймма качает головой. — Я хочу… — Чего? — Спрашивает он, — Чего ещё ты можешь хотеть? Ты украла мой глаз, ты украла мой рассудок и теперь хочешь чего-то ещё? Должен ли я вырезать своё собственное сердце в следующий раз? Когда это кончится, дорогая племянница? Когда закончатся мои страдания? Эймма пересекает комнату, сердце бешено колотится, разум пуст, а руки тянутся к нему. Позже она подумает, что это безумие привело её к нему. Но пока она не может сопротивляться. Её тянет к нему, к его гневу. Она ощущает пламя его ярости и будто бы снова наслаждается жаром драконьего пламени. Его рычание сменяется шоком, когда её руки обхватывают его щеки. — Я не позволю им этого сделать, — шепчет Эймма, проводя большим пальцем по шраму, который она оставила на его коже. Её руки нежны, а голос сладок. — Обещаю, Эймонд. Я не позволю им забрать твой глаз. Эймонд вздрагивает от прикосновения, закрывая глаза и позволяя своему лбу коснуться её лба. — Обещаю, — повторяет она снова, и снова, и снова. — Обещаю, Эймонд. Я не позволю им прикоснуться к тебе.

***

Её безумие заразно, и Эймонд заражён. Он бросается вперед, целует её, прикусывая губы до крови. Она вскрикивает от изумления, когда его мозолистые руки спускаются от шеи к груди, хватая за вырез корсета и прижимая к своему телу. Он посасывает её язык и пробует на вкус сладость терпких слив. Целовать её – всё равно, что летать на драконе: опасно и восхитительно. Целовать её – это как летать над облаками, как чувствовать возбуждение в лёгких и кричать от счастья. Поцелуй с ней – одна из немногих радостей в его жизни, и при этом он не сравнится ни с чем в мире. Он бы убил ради неё, если бы это означало, что он может продолжать целовать её. Но он подозревает, что она скорее убьет его, чем поцелует. Вот почему он наслаждается моментом её слабости. Он прижимает её к себе и кусает её губы, оставляя синяки на коже. Он хочет, чтобы её семья видела, что он делает с ней. Он хочет, чтобы все знали, что она делает с ним. Пусть видят, как мы уничтожаем друг друга, думает он. Пусть видят, какое удовольствие она доставляет мне. Он готовится к насилию, которое всегда приходит вместе с его удовольствиями. Он ожидает пощечины, удара или ненависти в её глазах, когда она вырвется. Но вместо этого она медленно отстраняется, тяжело дыша и краснея. Какая же она, блять, красивая. Она не проклинает его и не рушит его надежды на счастье своими маленькими ручонками. Вместо этого она прикрывает глаза и пытается восстановить дыхание. — Ну… — шепчет Эймонд, кладя руки на её волосы, его губы прикасаются к её макушке. — Кажется, теперь у меня есть прекрасная защитница в твоём лице. Она горько усмехается и отступает от него, рассеянно поглаживая пальцами свои распухшие губы. — Я не защитница, — она тяжело дышит, её лицо искажается стыдом. Её глаза снова встречаются с его. Он видит страх в её глазах цвета обсидиана. — Ты никому не расскажешь об этом. — Кому я могу об этом рассказать? Твоему жениху? Королеве? — Спрашивает Эймонд, — Я могу быть наглым, но я не сумасшедший. Сомневаюсь, что мне удалось бы спасти свою жизнь, если бы моя сестра узнала, как я развратил её дочь. — Ты не развратил меня, — шипит Эймма, и Эймонд понимает, что их краткое перемирие закончилось. Когда они не целуют друг друга, они воюют друг с другом. — Я просто… Потеряла контроль на мгновение. Он наблюдает, как она уходит, и говорит: — Можешь перестать отказывать себе в удовольствии, дорогая племянница. Я не осужу тебя. Её щеки вспыхивают, она останавливается. — Я буду здесь, если ты захочешь поддаться своим желаниям, — продолжает Эймонд, наслаждаясь тем, как её горло вздрагивает, когда она сглатывает. — Я могу быть терпеливым.