Осколки

      В последние дни октября погода словно решила извиниться за прежнюю мрачность. После целой недели холодных ветров и свинцовых небес в один момент над кампусом распахнулось ясное небо, настолько чистое, будто вымытое вручную и перекрашенное в насыщенный голубой цвет. Солнце пробралось сквозь тонкие облака и залило всё вокруг живым золотом. Опавшая листва подсушилась под его теплом, и теперь каждый шаг по тропинке отзывался тихим, удивительно приятным хрустом. Воздух был наполнен запахом сухих листьев, нагретой травы и чем-то родным, почти домашним, находящим отклик у каждой студентки.       Погода была настолько идеальной, что провести утреннее занятие по йоге в душном классе казалось преступлением. Поэтому студийные коврики вынесли на лужайку перед западным крылом колледжа, туда, где солнце задерживалось дольше всего. Уже через пару минут мисс Гилфорд начала урок. Она была маленькой, тонкой, будто сотканной из гибких линий мышц и стальных нервов. Стоя перед первой группой, она почти терялась на фоне высоких первокурсниц, но её спокойный голос притягивал внимание лучше любого громкого приказа. Лёгкий ветер играл подолом её светлой туники, а жёлтые листья одна за другой кружились в воздухе, словно специально акцентируя каждое движение инструктора. Девушки старались повторять за ней: кто-то изящно, фокусируясь на дыхании; кто-то неловко, но с уверенным упорством; кто-то откровенно радостно, наслаждаясь тем, что можно вот так, под солнцем, на мягкой траве, вместо обычного спортзала.       Лэйн тихо улыбалась, наблюдая, как от позы к позе все словно менялись: становились легче, спокойнее, отпускали накопившийся стресс. И когда занятие закончилось, она и сама наконец-то ощутила непривычное спокойствие и даже возбуждение от небольшой активности.       Её самые активные сокурсницы, раскрасневшиеся, с распущенными волосами, с живым блеском в глазах, подходили к мисс Гилфорд одна за другой:       — Спасибо, мисс, это было потрясающе!       — Мы никогда так не расслаблялись!       — Можно ещё сделать занятие на улице?       — Просим! Просим!       Преподавательница смущённо улыбалась, словно не привыкла к вниманию. Она махала рукой, будто отгоняя хвалу, но её глаза сияли. Она любила свою работу, и это было видно. А вокруг тем временем оживала лужайка. Девушки, освободившиеся от нудных лекций, разбились на компании: кто-то принялся фотографировать друг друга среди листьев, кто-то растянулся на траве, подставив лицо солнцу, кто-то делился новостями или брался за перекус. Солнечные лучи прыгали по их волосам, играясь с благородными натуральными оттенками, ветер разносил смех, подхватывал листья и кружил их в легком вихре. Казалось, что весь колледж выдохнул.       И только Лэйн, стоя чуть в стороне, ощущала, как этот ясный день касается её лёгких, но не проникает до конца внутрь. Будто бы тепло всё ещё обходило её стороной. Ей было зябко на душе из-за факта заканчивающихся таблеток. Анна говорила, что на этих выходных, после стипендии, они поедут в город и смогут закупиться нужными вещами. Да и плюсом для волнений стали слухи о надвигающемся бале-маскараде. Вот только попасть на него могли далеко не все студентки. И дело не во взносах, не в членстве в секретном обществе, а в обыкновенной успеваемости. Все девушки, у которых средний балл после промежуточных зачётов будет не ниже 5.0, а это абсолютное превосходно по всем предметам, получат приглашение. И благодаря её умной подруге у Лэйн были шансы получить заветный конверт.       Всё свободное время она посвящала учёбе. Она заполняла тетради тонкими, аккуратными строчками, будто вышивала знания на бумаге, боясь потерять хоть крупинку — вдруг именно она принесла бы ей лишний балл на тестировании. Её почерк был ровным, спокойным, почти школьным, когда их заставляли обводить идеальные буквы в прописи, но в этой правильности чувствовалось упрямство, желание не просто «успеть», а выжить в этом мире, выбиться из него хоть на шаг вперёд. Даже если ради этого ей приходилось учиться через «не хочу».       Иногда, когда глаза начинали жечь от напряжения, а пальцы от перенапряжения отказывались держать ручку, Лэйн позволяла себе крошечную передышку. Тогда она тянулась к стопке библиотечных романов. Давно выцветших, потрескавшихся в обложке, с мягкими корешками и страницами, пахнущими пылью, сухими травами, которые кто-то, по всей видимости, помещал сюда для гербария.       Стоило ей открыть книгу, как мир вокруг становился другим: время замирало, а прохладная комната наливалась теплом, пропитанным чьими-то давними чувствами. Эти романы уносили Лэйн далеко отсюда, в вечерние залы, залитые огнями свечей; на балы, где любовь была не просто чувством, а искусством. Там она становилась девушкой в лёгком платье, в замысловатой маске с лаконичным пером на одной стороне, танцующей под руку с джентльменом, который не смеет коснуться её ладони без перчатки. Не потому что не хочет, а потому что границы приличия были тоньше шелка и острее лезвия.       Элегантные мужчины в дорогих фраках, внимательные, сдержанные, умеющие говорить так, будто каждое слово загадка. Невесомые тревоги, полуулыбки, взгляд, задержанный на секунду дольше, чем дозволено. Всё в этих историях было чувственным, откровенным, но бережным; страстным, но упакованным в изящные формы старого этикета. Лэйн читала и почти слышала запах благовоний и шампанского в танцевальных залах, чувствовала шершавость перчаток, представляла, как лёгкая ткань скользит по ногам при каждом повороте.       Здесь, среди пожелтевших страниц, любовь не была страшной, болезненной или зависимой. Наоборот, она была желанной, горящей, живой. И в эти короткие минуты Лэйн позволяла себе мечтать. Вот так секретно, тихо, робко, чуть стыдливо. Потому что в романах любовь всегда находила путь, несмотря на сложности. А в её жизни… Она пока что пряталась где-то за углом, будто стеснялась показаться.       После того случая с наказанием Каин вёл себя спокойно, почти холодно. Он больше не цеплялся к ней, не провоцировал, не уничтожал взглядом, стоило ей появиться на пороге библиотеки. Лишь сухо записывал её посещаемость в журнал, ни разу не задержав на ней глаз дольше, чем требовалось. Лэйн не знала, облегчало ли её это поведение или, наоборот, странно огорчало. Но именно благодаря его отстранённости она впервые за долгое время ощутила себя обычной студенткой. Такой, что спокойно ходит на пары, ест в столовой чуть недосоленную еду, смеётся на переменах, устаёт от часов самосовершенствования и засыпает под тихий шум дождя за окном. Такой, что проживает свою собственную, пусть и тихую, жизнь.       Иногда, правда, стоило ей закрыть глаза, и в темноте всплывала та самая синева глаз мистера Ленгтона, насыщенная, холодная, слишком глубокая, чтобы быть простой человеческой. Её память упрямо подсовывала тот хищный взгляд, которым он тогда смерил её, будто видел её насквозь, до самых самых глубин, до учащённого сердцебиения. Лэйн каждый раз резко отводила мысли, заставляла себя выдохнуть и возвращалась в реальность.       Она чётко понимала: между ними ничего быть не может, ни намёка, ни мысли о чём-то, идущем дальше обычного знакомства. Они две разные орбиты, две несовместимые истории. Каким бы живым ни был её воображаемый мир, как бы часто фантазия ни рисовала сцену, где его пальцы едва касаются её запястья, где он смотрит на неё иначе… Это было только её воображение. И всё же мысль о том, чтобы влюбиться в библиотекаря, казалась неправильной и имела место быть только из-за отсутствия другого общения с противоположным полом.       Увлеченная своими мыслями, Лэйн очнулась, когда девичий визг перешёл на ультразвук. Она обернулась на источник звука, которым стала Кира. Ну конечно. Она чему-то оживлённо радовалась, кажется, кто-то из её свиты сообщил хорошие новости. Оставалось только догадываться, какие именно, но что-то явно очень важное для Маклагер. Вся группа подружек тут же вскочила и гурьбой понеслась в здание, как стайка воздушных, шелестящих весенних зарянок. Лэйн проводила их взглядом и слабо улыбнулась своим мыслям.       Лёгкое движение сбоку привлекло её внимание. Повернув голову, Лэйн увидела профессора Ленгтона. Он стоял у небольшого фонтанчика, спрятанного в импровизированном парке поодаль от учебных корпусов. Вода неспешно стекала по мраморным чашам, ловя солнечные зайчики и разбрасывая их серебристыми бликами по его тёмному пиджаку. Ветер чуть покачивал тонкие ветви сиреневых кустов, осень уже давно сбросила листья золото-охристые на землю плотным одеялом, и всё вокруг казалось таким просторным, спокойным и готовым уснуть в любой момент. И почему-то именно фигура профессора казалась такой идеально вписывающейся в этот этюд.       Движимая чем-то невнятным, почти звенящей интуицией, может, судьбой или глупостью, Лэйн направилась к нему. Шла и не понимала, зачем. Как будто чья-то рука, незримая, тянула её вперёд. Но едва оказавшись рядом, вся хрупкая смелость, рождённая от солнечного света и читаемых недавно романтических грёз, растаяла. Она остановилась и, сбив дыхание, уставилась в свои кроссовки, словно там спрятался ответ, как разговаривать с таким человеком, как он.       — Чудесная погода. Люблю осень за такие тёплые деньки. А как вы считаете, мисс Винтерс? — первым заговорил Авель.       Его голос был мягким, спокойным, расставленным так, будто каждое слово он заранее взвесил. Лэйн подняла глаза, и на миг её сердце пропустило удар. Он улыбался уголками губ, едва заметно, и от этой улыбки захотелось подарить ему ответную.       — Да, но это ненадолго, — ответила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Скоро вернутся холодные дни.       Авель тихо хмыкнул. Он смотрел на неё сверху вниз. Не свысока, а скорее как наблюдатель, который изучает деталь картины, неожиданно его заинтересовавшей.       — Я прошу прощения за ту сцену, — произнёс он после короткой паузы. — Как вы могли догадаться, мы с братом не в очень хороших отношениях.       Лэйн отвела взгляд в сторону. Зачем он извинялся, если её это попросту не касалось…       — Ничего страшного…       — У вас есть братья или сёстры? — мягко спросил он.       Его голос был почти ласковым, будто он хотел вытянуть из неё что-то большее, чем обычный ответ. Лэйн прикусила губу. Воспоминания об интернате, хоть и не были трагичными, всё же оставили неприятный след.       — Нет. Но в интернате я часто помогала воспитателям с младшей группой. Наверное, они не всегда думали, что уколы — это для их же блага.       Сказав это, она не сразу заметила, как изменился взгляд Авеля. Из тёплого стал внимательным, цепким, почти алчным, словно в её словах прозвучало что-то, что он давно искал. Что-то недоступное, важное, почти интимное для него.       — О, вы умеете делать уколы? — спросил он.       И Лэйн почти уверена была, что это не то, что он хотел спросить. Что настоящий вопрос он проглотил, сменив его на безопасный, нейтральный. Такой, который не спугнёт её.       — Да, пришлось, — она чуть улыбнулась, растерянно, но искренне.       Голубые глаза Авеля вспыхнули интересом. И в этот момент внутри что-то щёлкнуло. Может быть, это был солнечный блик на линзах его очков, может, скрутившееся волнение в животе, потому что она узнала в нём образ из романов. Такой галантный, вежливый, уверенный в своем превосходстве. В отличие от ледяного, колючего взгляда его брата, взгляд Авеля был тёплым. Мысль о том, что он был опасно подходящим под образ героя, пугала. И всё же что-то внутри запротестовало, остановило её от мысли, что в этих историях она бы позволила себе влюбиться.       — Надеюсь, что вы окажетесь рядом, когда нам понадобятся ваши навыки, — улыбнулся он обезоруживающей улыбкой. — Желаю вам удачи на предстоящей неделе зачётов.       С этими словами он удалился. Оставил после себя лишь шлейф запаха чистоты и табака. Лэйн прикусила щёку, провожая профессора взглядом. Да уж, хотелось бы ей, чтобы удача была всё-таки на её стороне.

***

      Небольшой общий зал, в котором можно было посмотреть телевизор, посидеть у камина компанией девочек или в одиночестве зарыться в гигантское кресло в самом углу, рядом с окном. Привычные зеленые оттенки, совмещенные с деревом, приятно расслабляли глаза. Лэйн полулёжа расположилась на кожаном коричневом диване посередине комнаты.       Никого не было, время близилось к комендантскому часу, но от Анны всё ещё не было ни словечка, ни звонка. Она отпрашивалась на пару дней, чтобы встретиться с семьёй. Круглая дата у её бабушки заставила отвлечься от учебных будней. Была ли она рада сбежать от строгих правил и поднадоевших видов колледжа? Нет. И это стало понятно, когда она появилась в дверях зала.       — Лэйн! — радостный вскрик разрезал тишину комнаты, и в следующий миг девушка оказалась в крепких, почти сбивающих с ног объятиях.       Тёплые руки Анны сжали её так сильно, будто она боялась, что подруга растворится у неё в пальцах. Их смех эхом отозвался под потолком, и уже через несколько секунд обе сидели на мягком махровом ковре, утопая в его пушистых ворсинках. Анна не спешила снимать пальто, а потому от ткани всё ещё тянуло холодом ночной улицы, пахнущим сырым асфальтом и осенними ветрами.       — Ну, как съездила? Как бабушка? — осторожно спросила Лэйн, смягчив голос.       — Ох, эта старая карга ещё долго проживёт, — фыркнула Анна и рассмеялась, откидывая прядь волос с лица. — Лучше расскажи, ты как тут без меня?       — Чуть не умерла со скуки, — честно призналась Лэйн, закатив глаза.       Анна картинно покачала головой и, приподняв очки на переносице, хитро сощурилась:       — О, поверь, скоро ты будешь умирать от учёбы, а не от скуки, — её улыбка стала почти хищной. — Какой там твой средний балл? Нам нужен абсолют!       От этих слов Лэйн театрально застонала, рухнула на спину и начала кататься по ковру, подтянув колени к груди. Её волосы расплылись вокруг головы, как тёмный шёлк.       — Эй, что за настрой? — Анна легонько ткнула её в бок. — Мы ведь уже подтянули все отстающие предметы. Осталось только закрепить знания. Ты далеко не такая бестолковая, как думаешь, Лэйн.       Она наклонилась ближе и понизила голос:       — Тем более… Я хочу тебя кое с кем познакомить.       Лэйн приподнялась на локтях, настороженность моментально прорезала её сонливость.       — Ты знала, что на зимний бал пригласят студентов из другого колледжа? Ну, чтобы было кому составлять пары…       — Что?! — Лэйн тут же перекатилась на живот и поднялась на руках, волосы в беспорядке рассыпались по плечам. — С кем именно?       Анна довольно прикусила губу.       — С моим старшим братом, — она выдержала паузу, явно наслаждаясь эффектом. — Весь такой джентльмен-джентльмен. Идеальный, прямо как ты любишь.       — Есть фото?! — едва ли не подпрыгнула Лэйн.       — Нет, — протянула Анна, но быстро добавила. — Зато после стипендии мы сможем встретиться с ним в городе. Я уже всё организовала!       Комната словно стала светлее. Лэйн почувствовала, как внутри расправляются крылья надежды. Такие маленькие, ещё неуверенные, но такие светлые. После недавних тревог и кошмаров эта простая новость казалась глотком эликсира удачи. Она заулыбалась, предвкушая их бал. Возможно, следующие дни действительно обещали быть интересными.

***

      Последний день промежуточной аттестации стремительно надвигался, как туманное утро, которое застилало все краски серой пеленой. Часы, что висели в коридорах колледжа, будто тикали быстрее обычного, подгоняя студенток, как строгие надзиратели времени. Лэйн ощущала, как воздух стал пропитанным ожиданием, нервами и надеждами. Оставалось всего ничего: подготовиться к тесту по психологии и математике.       Если в психологии она чувствовала себя уверенно, по крайней мере, профессор Ленгтон в последние лекции даже бросал ей редкие, но искренние слова похвалы, то вот математика напоминала ей безжалостную волну, которая могла накрыть в самый неподходящий момент. Её тетрадь по алгебре была испещрена формулами и графиками, похожими на тайные письмена, которые ещё предстояло полностью разгадать.       Колледж жил в предвкушении бала. Это чувствовалось в каждом движении, каждом шёпоте. Коридоры наполнялись шелестом страниц каталогов, приглушёнными визгами счастья и обсуждениями: какой фасон платья выбрать, кому мама заказала наряд у популярных дизайнеров, какой цвет будет в моде этой осенью. На подоконниках лежали вырезки, эскизы, открытки от родителей, а в спальнях раздавались смех, вздохи, иногда даже споры.       После того как по кампусу разлетелся слух о приглашении юношей из соседнего колледжа, всё изменилось. Будто кто-то щёлкнул тумблером, и серые недели учёбы внезапно засияли новыми оттенками. Девушки стали иначе смотреть в зеркало. С тем трепетом, когда понимаешь, что впереди могут быть судьбоносные встречи. Многие словно расцвели: щёки розовели от волнения, шаг становился легче, а разговоры живее. Ведь в их привычной жизни «до» всегда были мальчишки: дружеская болтовня после уроков, школьные танцы, прогулки вдоль реки. И эта часть мира, которую им пришлось оставить за воротами колледжа, наконец возвращалась.       Но были и другие. Те, кто смотрел на всё происходящее с едва заметным раздражением. Девушки-ворчуньи, которым будущий праздник казался не более чем хорошо упакованным фарсом. Они вздыхали, закатывали глаза, утверждали, что «бал — пустая трата времени», а платье — бессмысленная роскошь. Но даже среди них иной раз проскакивала искра, пусть и едва заметная, но честная. Потому что, как ни крути, магия ожидания витала в воздухе и касалась всех. И в этом ярком, шумном водовороте Лэйн оставалась на грани двух миров: между волнением и усталостью, между страхом провалить тест и тайным любопытством к тому, что сулит приближающийся бал. Она ловила эти перемены, как чувствительная струна, и сама не замечала, как внутри неё начинает тихо, но настойчиво расти нечто тёплое. Предчувствие, что скоро всё изменится.       Но пока её преследовали дни в библиотеке, насыщенные запахом пыли и старых переплётов. На улице шумела поздняя осень, но здесь, среди книг, время будто теряло ход. У них оставалось ещё немного до ужина, и Анна, как настоящий маленький командир с железным характером, не позволяла им тратить ни минуты впустую. Лэйн склонилась над страницей, скользя пальцем по строчкам какого-то необычайно увлекательного факта для эссе.       Анна время от времени поднимала глаза от конспекта и украдкой наблюдала за подругой. В последние дни Лэйн стала более открытой, более эмоциональной. Может, это дело времени и она наконец стала открываться ей? Замечала ли она сама за собой такие изменения? Можно ли было уже спрашивать про действие таблеток? Дюваль тут же одёрнула себя за такие мысли. Она уважала пространство Лэйн так же, как любила разгадывать её переменчивое настроение.       Поэтому они просто сидели, окружённые мягкой библиотечной полутьмой, где каждое движение воздуха отзывалось лёгким дрожанием страниц. Иногда кто-то переворачивал лист, и этот шелест звучал почти музыкой. Пахло старой бумагой, сухой мятой, которую добавляли в саше между полок, и едва слышными чернилами. И вдруг что-то белое, невесомое, как обрывок облака, спустилось прямо на голову Лэйн. Она резко вздрогнула, коснулась пальцами неожиданного объекта, ощутила знакомую мягкость и, поднеся к лицу, увидела перо. Белоснежное, длинное, будто сорванное со слишком большого крыла. Почти такое же, какое она нашла тогда, во время уборки в дальнем секторе.       — Анна, как думаешь, кому принадлежит это перо? — спросила Лэйн, внутренне уже предсказывая ответ.       — Не знаю… Наверное… Совы?.. — неуверенно протянула Анна и осторожно взяла перо, как нечто хрупкое.       Оно казалось светящимся даже при тусклом освещении.       — Интереснее даже не чьё оно, а как оно упало прямо сюда. У нас же нет открытых окон… — Лэйн нахмурилась. — Когда меня наказали, я нашла похожее. И говорила мистеру Ленгтону, что где-то тут поселились совы. Он выставил меня дурочкой. Но, может, теперь у него будут доказательства? — В её голосе впервые за день прозвучала твёрдость.       Она достала из пенала самодельную ручку, ту самую, что сделала, вдохновившись находкой.       — Видишь? Оно почти идентичное. Как будто… Частичка одной и той же птицы. Как они оказались здесь?       Анна задумчиво покрутила перо между пальцев.       — Хорошо, давай скажем ему. Но прежде… Я ни разу не видела ничего подобного здесь. Ни звуков, ни треска, с начала семестра здесь всегда было тихо. Это… Ну, правда странно, — пожаловалась Дюваль, бросая взгляд на тёмные балки под потолком, откуда, казалось, исходило едва заметное шуршание.       Лэйн кивнула, отложив обе находки в сторону. Но ощущение, что кто-то или что-то наблюдало за ними из глубины стеллажей, не отпускало. Она снова наклонилась над рукописью, но буквы вдруг начали странно плескаться перед глазами. Списав это на усталость, она убрала свои тетради в сумку. Прикрыв глаза ладонями, она терпеливо выждала, пока закончит её подруга и они смогут вместе отправиться на ужин. Анна засобиралась, за ней следом пошла Лэйн. В её руках были те самые улики, которыми она была готова разгромить самодовольного мистера Ленгтона.       Проходя мимо стола библиотекаря, Лэйн остановилась, кивнув Анне, чтобы та не ждала её. Подруга нехотя удалилась, а Лэйн осталась стоять там. Она не решалась нарушить воцарившуюся такую хрупкую и завораживающую картину, в центре которой сидел Каин. Он задремал на своём стуле, откинувшись назад, как человек, который позволил себе расслабиться в единственном месте, где никто, по крайней мере, он так думал, не увидит. Серебристые волосы слегка взъерошились, открывая высокий лоб и подчёркивая резкие, утончённые черты лица. Его ровное дыхание нарушало тишину лишь мягкими, едва слышными вздохами.       «Боже, Ему бы в модели, а не торчать здесь», — непрошено проскользнуло в голове Лэйн, и она тут же поморщилась от собственной мысли. Она стояла в нерешительности. Будить его? Или подождать? Или… сбежать? Но что, если птица действительно уже давно здесь сидит голодная, потому что мистер Ленгтон всё проспал? Она осторожно протянула руку, чтобы коснуться его плеча… Но оказалось, что он проснулся раньше.       — Хотите вынести ещё одну книгу, пока я не вижу, мисс Винтерс? — произнёс он лениво, низким голосом, не открывая глаз.       Лэйн дёрнулась, едва не вскрикнув. Но быстро выпрямилась, складывая руки на груди, будто намеревалась вступить в битву.       — А я вижу, что вы и сами нарушаете дисциплину, — холодно парировала она. — Спите на рабочем месте. Стоит ли мне сообщить об этом директрисе?       Каин медленно распахнул глаза. Небесно-голубой цвет слишком ярко выделялся благодаря тёплому электрическому свету. Этот хищный взгляд будто проникал под кожу, назойливо чесал кости, заглядывал в саму душу. И Лэйн впервые встретила его взгляд. И это не осталось без его внимания, уголок его губ чуть дрогнул. Он вытянулся в кресле, сонно, но дерзко, словно кот, которого разбудили на чужой лежанке, но который всё равно считает себя хозяином положения.       — О, поверьте, миссис Аддерли хорошего мнения обо мне. И даже если кто-то донесёт, мне ничего не будет, — фыркнул он с самодовольством, которое хотелось встряхнуть.       Лэйн прищурилась.       — А что, если я скажу ей, что в вашей библиотеке завелась сова?       Он закатил глаза.       — Сова, не крыса ведь.       — Вот доказательства, — она протянула ему самодельную ручку и перо, лежащие на ладони. — Похоже, бедная птица не может вылететь на охоту. Она голодает, сэр.       На его лице появилось выражение: ну что за назойливая девка. Каин медленно взял «улики». И… Улыбнулся?.. Настоящей, тёплой улыбкой, от которой у Лэйн внутри что-то предательски дрогнуло. Но он быстро погасил её, вернув привычно-нейтральную маску.       — Хорошо, мисс Винтерс. Я лично займусь поисками гнезда этой бедолаги, — сказал он, отдавая ей ручку.       Лэйн смерила его недоверчивым взглядом и коротко кивнула.       — Что-то ещё? — устало спросил он, будто её присутствие было дополнительным грузом.       — Нет, — отрезала она, разворачиваясь.       Дверь за её спиной захлопнулась быстрее, чем Каин позволил себе тихий смешок с ноткой растерянности. Он быстро его подавил, облокотился подбородком о кулак и мрачно уставился в пустоту.       — Ну и ну, — пробормотал он себе под нос.

***

      Кира Маклагер уже во всю разыгрывала перед своей свитой спектакль модного престижа. Она сидела за длинным столом, окружённая девчонками, как королева придворными дамами, и с восторженной серьёзностью обсуждала свои варианты наряда. На столешнице перед ней лежали распечатанные фотографии: винтажные платья пастельных оттенков, одно утончённее другого, с кружевами, жемчужными пуговицами и корсетами, так тонко вышитыми, что казались нарисованными. Кира страдальчески прикладывала ладонь ко лбу, изображая невыносимую боль выбора, и то и дело вздыхала:       — Я просто не могу выбрать только одно. Это ведь преступление против искусства…       Её пальцы, тонкие и ухоженные, то перебирали кружева, то ласково касались бархатного образца ткани. Чуть поодаль сияли белоснежные перчатки, настоящая антикварная редкость, о которой она уже третью неделю рассказывала всем, кто попадался под руку. Но самым главным её сокровищем была маска. Она хранила её в коробочке, выложенной мягким плюшем. Делала её сама и обсуждала это так, будто мастерила не аксессуар к балу, а реликвию эпохи Возрождения.       — Я отдала этой маске всю душу, — драматично заявила она, даже не замечая, что столовая слышит её гораздо отчётливее, чем ей бы хотелось.       — Мы знаем, Кира, — вяло поддакивали её подружки, словно подчиняясь некоему ритуалу.       Вся столовая, огромная, с высокими окнами, откуда проглядывал тёмный вечер, жила этим спектаклем. Старшекурсницы с соседних столов бросали на новоиспечённую свиту то снисходительные, то тёплые взгляды. Некоторые улыбались мечтательно, вспоминая свой первый бал: как они сами сидели на месте Киры, с тем же восторгом обсуждали наряды, переживали, будут ли танцевать, и просили родителей прислать платье «ещё более идеальное, чем то, что я выбрала вчера».       Но были и те, кто не разделял этого восторженного безумия. И одной из них была Лэйн. Сидевшая на другом конце столовой, она вжималась плечами в спинку стула, чувствуя, как по вискам стучит тупая боль. Голова раскалывалась так сильно, будто кто-то затянул на ней слишком тугую ленту. Даже аппетитный запах еды, который обычно поднимал настроение после долгого учебного дня, казался слишком ярким. Она устало поковыряла ложкой кусочек картошки и поклевала жаркое, чтобы хоть что-то попало в желудок.       Разговаривать не хотелось даже ради вежливости. Голоса кругом повторялись, наслаивались, будто через стекло. Анна, напротив, смотрела на неё внимательно, слегка обеспокоенно.       — Что у тебя с лицом? — тихо спросила она, наклоняясь ближе.       Лэйн коротко пересказала разговор с мистером Ленгтоном и поделилась сомнениями, что он приложит все усилия, чтобы помочь оказавшейся в ловушке птице.       — Знаешь… — Анна прищурилась. — Он странный. Не плохой, нет. Просто… Как будто он просто не заинтересован ни в чём, кроме своих книг.       Лэйн пожала плечами, слишком вымотанная, чтобы вдумываться. Шум столовой бил в уши. Свет казался слишком ярким, смех своры модниц слишком звонким.       — Я просто хочу поесть и лечь, — пробормотала она.       И в этот момент Лэйн особенно остро ощутила, насколько она отличается от всех этих сияющих, возбужденных готовящимися к балу девушек. Словно между ними и жизнью стояла прозрачная, но прочная стена удачи: стоит им слегка вытянуть руки — и желаемое само падает в ладони. Им достаточно чуть-чуть усилий, лёгкого блеска в глазах, солнечного настроения, и мир будто разворачивается к ним лицом.       А Лэйн… Лэйн будто шагала против ветра. Изнурённая бесконечным зубрëжом, от которого болели пальцы, от слишком сильного хватания за ручку, а глаза жгло, словно в них насыпали песка. Стоило ей на секунду расслабиться, позволить себе мечтать о платье или танце, и тут же накатывал страх. Тягучий, знакомый, будто липкая тень, которую она тащит за собой с детства. Казалось, что стоит ей пожелать чего-то красивого, чего-то нужного только ей, и жизнь, не терпящая слабых, тут же проведёт очередной жестокий урок.       Уже в своей комнате, Лэйн сгребла волосы в хвост, слишком устало, чтобы думать об аккуратности, и, едва дождавшись, когда дверь за ней закроется, просто упала на кровать. Ткань простыни холодком встретила её кожу, но это не принесло облегчения. Она свернулась клубочком, как маленький испуганный зверёк, пытаясь согреть сама себя.       Комната застыла в тишине, будто дышала в унисон с её нарастающей тревогой. Полумрак наступившей ночи делал углы мягче, но от этого они казались только глубже. Лэйн снова посмотрела на пустующую соседнюю кровать. Она стояла идеальной, ровной, будто место рядом предназначалось для кого-то, кто так и не смог прийти. И каждый раз это зрелище почему-то странно кололо, словно напоминало, что пустота в её жизни иногда принимает очень чёткую форму.       Лэйн тяжело выдохнула, прикрыв глаза. Тревожные мысли пришли, как всегда, слишком рано. Последний экзамен уже послезавтра. Ещё немного — и всё закончится, можно будет выдохнуть. Но сердце уже начинало биться быстрее, будто накануне приговора. Словно она уже знала, что провалит. Что всё, чего она достигла, рассыплется, если она допустит хотя бы одну ошибку. Лэйн почувствовала, как внутри пускает корни тихая паника. Та, от которой не спрячешься, не избавишься от неё, проигнорировав. Та, что всегда сидела где-то рядом и напоминала: ты не имеешь права расслабляться. Она обняла себя за плечи и тихо прошептала в полумрак, так, будто слова могли хоть немного успокоить:       — Ты справишься… Ты просто обязана, Лэйн…

«Вчера медсестра Рита пообещала мне, что поговорит с доктором Роузвудом и меня не будут оставлять в той тёмной комнате. Но она не пришла сегодня утром, чтобы поставить мне капельницу. Я спросила у другой тёти, она очень грубо ответила мне,

и я расплакалась.

Хочу домой…

Может, мама по мне уже соскучилась и заберёт меня?»