Лучик солнца

Гермиона с почти маниакальным усердием водила тряпкой по уже и без того сияющей столешнице на кухне. В квартире пахло лимоном и чистотой — запах порядка, контроля, разума. Запах, который она сама для себя создавала, чтобы не сойти с ума. Уборка всегда была ее терапией. Аккуратные стопки книг, разложенные по цвету полотенца, вымытые до блеска окна — это был ее способ заштопать дыры в собственной душе. А сегодня душа представляла собой одно сплошное рваное полотно. Внутри нее бушевала настоящая буря. Беспокойство за Розу, горечь от ее отчужденности, гнев на саму себя за эту беспомощность — все это крутилось в непрерывном вихре. Каждое движение тряпки, каждый блестящий предмет на своем месте был попыткой утихомирить этот ураган. Она с силой терла невидимое пятно, стирая в порошок собственные тревоги. И вот — щелчок ключа в замке. Сердце Гермионы дрогнуло и замерло. Дверь тихо открылась и закрылась. Это была Роза. Гермиона застыла с тряпкой в руке, вся превратившись в слух. Она мысленно перебирала слова: мягкие, ненавязчивые, без упреков. «Рози, как дела?», «Хочешь чаю?», «Давай просто посидим…» Сотни вариантов пронеслись в голове за долю секунды. Но дочь даже не взглянула в ее сторону. Роза, не поднимая головы, стремительно пронеслась по коридору, словно сквозняк. Мелькнули только кеды и край капюшона. Дверь в ее комнату распахнулась и тут же захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Гермиона осталась стоять посреди гостиной с тряпкой в руке. Гулкая тишина, которую она только что так тщательно вымывала и полировала, обрушилась на нее с новой силой, став вдруг тяжелой и давящей. Запах лимона теперь казался едким и горьким. Она устало опустилась на диван, закрыла лицо руками. Внутри нее снова бушевал ветер, и никакая уборка не могла его унять. И тут раздался звонок в дверь. Гермиона вздрогнула, оторвав ладони от лица. Сердце, и без того измученное, неприятно заныло от нового повода для тревоги. Она подошла к двери, бросив взгляд в глазок. На пороге стоял молодой человек. Очень красивый. Иссиня-черные кудри, уложенные с небрежной элегантностью, классическая белая рубашка, идеально сидящая на плечах. В его руках была стопка книг. Он выглядел как картинка из глянцевого журнала — ухоженный, уверенный, без единого изъяна. Гермиона медленно открыла дверь. Воздух с лестничной клетки пахнул чужим парфюмом — дорогим, с древесными нотами. Парень ослепительно улыбнулся. Улыбка была безупречной, ровные зубы, прищуренные в уголках глаза, но до самих глаз она, казалось, не доходила. — Добрый день, — его голос был бархатистым и учтивым. — Меня зовут Тео. Я учусь вместе с Розой. Слышал, она приболела, и подумал, что занесу ей материалы по учебе. — Он галантно продемонстрировал стопку книг. Внешне все было безупречно: вежливый однокурсник, проявивший заботу. Но что-то шевельнулось внутри Гермионы, сработал какой-то давний, почти забытый инстинкт. Может, это была слишком идеальная картинка? Или то, как его взгляд на мгновение скользнул за ее спину, будто сканируя пространство квартиры, а не ища взглядом Розу. Что-то было… не так. Крошечная трещина на отполированном фасаде. Но отказать, проявить грубость, когда человек пришел с, казалось бы, добрыми намерениями, она не могла. Внутри зашевелилось легкое, непонятное волнение, похожее на предчувствие. — Да, конечно… — наконец произнесла Гермиона, отступая в сторону. — Проходите, Тео. Роза в своей комнате. Только она… не очень хорошо себя чувствует. — Ничего страшного, — он мягко улыбнулся снова, переступая порог. — Я ненадолго.

***

Роза сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и смотрела на экран телефона. Сообщение Скорпиуса горело белым текстом в темноте комнаты. «Мне не нужны ответы. Мне нужна ты. Я буду ждать. Столько, сколько понадобится». Эти слова были как спасательный круг, брошенный в бушующее море ее мыслей. В них не было давления, только тихая, упрямая надежда. И в этой надежде было так страшно поверить. Она почти почувствовала, как лед внутри нее начинает таять. Может, она действительно могла бы выйти и поговорить с мамой? Сказать ей… она сама не знала, что. В этот момент раздался тихий стук в дверь. Не настойчивый, а осторожный. Роза вздрогнула. Это мама. Должно быть, мама. И странно, привычное желание отвернуться к стене и сделать вид, что ее нет, вдруг ослабло. Она сглотнула. — Входи… — тихо сказала она, голос был хриплым от долгого молчания. Дверь открылась. Но на пороге стояла не мама. Свет из коридора выхватил высокую, худощавую фигуру. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Перед ней был Тео. Он вошел, мягко закрыв за собой дверь. Воздух в комнате стал густым и тяжелым. — Рози, — его голос прозвучал низко и ласково, но в этой ласковости была стальная нить. — Я так по тебе соскучился. Она не могла пошевелиться, парализованная неожиданностью и этим странным, пугающим видом. Он подошел ближе и сел на край кровати, так, что пружины слабо вздохнули. — Ты не отвечала на сообщения. Я волновался, — он наклонил голову, изучая ее лицо. Его улыбка была слишком широкой, слишком напряженной. — Ты вся в напряжении. — Тео… как ты… — она попыталась найти слова, но язык не слушался. — Твоя красотка мама любезно разрешила мне зайти. Я сказал, что принес уроки, — он легко солгал, и от этой легкости стало еще страшнее. Его взгляд скользнул по ее сжатым пальцам. — Тебе нужно расслабиться, Роза. Ты слишком много думаешь. Это тебя погубит. — Тео, я… Мне нездоровится. Я бы хотела побыть одна. Отдохнуть… Он медленно, почти ритуально, засунул руку в карман рубашки. Когда его пальцы разжались, на ладони лежала маленькая, круглая таблетка нежного голубого цвета. — Это поможет, моя малышка, — его голос стал шепотом, убедительным и ядовитым. — Просто немного успокоит нервы. Ты же доверяешь мне, правда? Он протянул руку с таблеткой к ней. В его глазах плясали огоньки одержимости, а на губах застыла та же безупречная, леденящая душу улыбка. Вся комната внезапно сузилась до этого маленького голубого кружочка в его ладони. Мир для Розы сузился до бархатного голоса Тео и до этого маленького голубого диска, лежащего на его ладони. Он казался таким безобидным, почти игрушечным. Ее собственная рука, холодная и чужая, медленно поднялась. Пальцы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, выдавая весь ужас, который сковывал ее изнутри. Она взяла таблетку. Шершавая поверхность прилипла к влажной коже ее ладони. В этот момент его вторая рука легла ей на бедро. Прикосновение было тяжелым, властным, прожигающим тонкую ткань спортивных штанов. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от его улыбки — ровной, безупречной и абсолютно безумной где-то в глубине зрачков. И тут дверь в комнату со скрипом открылась. — Рози, я налила чай… — голос мамы прозвучал как выстрел, разрывая густую, ядовитую атмосферу. Мама замерла на пороге, поднос с двумя чашками в руках. Ее взгляд скользнул с бледного, застывшего лица дочери на расслабленную позу Тео, на его руку, лежащую на ее ноге. Роза инстинктивно сжала кулак, спрятав таблетку в ладони так, что костяшки побелели. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Тео был единственным, кто не дрогнул. Его улыбка не исчезла, а лишь стала еще более вежливой и светской. Он медленно, не торопясь, убрал руку с бедра Розы, словно только что поправлял складку на одежде. — Миссис Уизли, вы очень добры, — его голос снова стал бархатным и учтивым. Он поднялся с кровати, сглаживая рубашку. — Но, к сожалению, мне уже пора. Спасибо за гостеприимство. Он кивнул маме, затем его взгляд на секунду задержался на Розе. Взгляд был быстрым, как удар лезвия: обещание, угроза, напоминание. И затем он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Тишина, которую он оставил после себя, была оглушительной. Роза сидела, не двигаясь, все еще сжимая в кулаке маленький, липкий секрет. Она смотрела на маму широко раскрытыми глазами, в которых плескалась не пролитая слеза, животный страх и безмолвная мольба о помощи, которую она не могла произнести вслух. Дверь закрылась, оставив в комнате гулкую, напряженную тишину. След дорогого парфюма Тео висел в воздухе, как ядовитый аромат. Гермиона, все еще держа в руках поднос с невыпитым чаем, смотрела на дочь. Роза сидела, вжавшись в подушки, ее плечи были напряжены. — Рози… — тихо начала Гермиона, ставя поднос на комод. Ее сердце бешено колотилось, но голос она постаралась сделать мягким, как одеяло. — Милая, я… Я так по тебе скучаю. Она сделала осторожный шаг вперед, боясь спугнуть. — Мы должны поговорить. Пожалуйста. Мне не все равно, что происходит. Я вижу, как ты страдаешь. Роза отвела взгляд, уставившись в стену. Ее губы дрогнули. — Со мной все в порядке, мам. Просто… устала. Тебе не надо беспокоиться. Но голос ее сорвался на фальцет, выдавая всю ложь этого утверждения. В нем была хрупкость тонкого льда, готового треснуть в любую секунду. — Мне не надо? — Гермиона подошла еще ближе и медленно опустилась на край кровати рядом с ней. Она не пыталась обнять ее, просто была рядом. — Роза, ты — мое сердце, которое ходит вне моего тела. Как я могу не беспокоиться? Я вижу, как ты тонешь, и не знаю, как тебе помочь. Это разрывает меня на части. Это стало последней каплей. Словно плотина, не выдержавшая напора, стена внутри Розы рухнула. Сначала из ее глаз выкатилась одна-единственная тяжелая слеза, оставившая мокрый след на щеке. Потом еще одна. А потом ее всю затрясло от беззвучных, надрывных рыданий. Она больше не могла держать это в себе — ни страх, ни боль, ни одиночество. — Мама… — выдохнула она, и это слово прозвучало как стон. Гермиона не сдержалась. Она распахнула руки и притянула дочь к себе, крепко-крепко, как в детстве, когда та приходила испуганная после плохого сна. Роза уткнулась лицом в ее плечо, ее слезы текли по шее Гермионы, горячие и соленые. — Я здесь, детка, я здесь, — шептала Гермиона, сама не в силах сдержать накативших слез. Они текли по ее лицу и смешивались с волосами дочери. — Просто плачь. Я никуда не уйду. Я с тобой.