Лучик солнца

Серое утро вдавливалось в виски тупой, монотонной болью. Каждый шаг по шумному школьному коридору отдавался в голове Розы оглушительным эхом. Она шла, опустив взгляд, стараясь слиться с толчей, стать невидимой. Но невидимость не приносила облегчения — в кармане ее куртки беззвучно кричало ее тайное знание. Та самая маленькая, нежно-голубая таблетка, которую дал ей Тео, лежала в глубине сумки, словно заряженное устройство, чья сила одновременно манила и пугала. Она обещала забвение, уход от этой давящей реальности, но цена этого ухода была слишком туманной и страшной. Она так и не решилась ее проглотить. Мысль о том, чтобы потерять контроль, отпугнула сильнее, чем обещанное облегчение. И тут она подняла глаза — и встретилась взглядом со Скорпиусом. Он стоял у своего шкафчика, чуть в стороне от общего потока, и просто смотрел на нее. Не изучающе, не осуждающе, не с жалостью. Его взгляд был… теплым. Теплым и невероятно устойчивым, как якорь в бушующем море ее мыслей. В его серых глазах она прочитала то, чего так отчаянно не хватало — искреннюю, тихую заботу. И понимание. Глубокое, безмолвное понимание, которое не требовало объяснений. В этот миг все внутри нее перевернулось. Давящее одиночество, страх, невыносимая тяжесть — все это стало таким громким, таким оглушительным, что потребовало хоть какого-то выхода. Ей нужно было забыться. Не с помощью таблетки, а с помощью чего-то настоящего. Живого. Она не думала. Не анализировала. Ею руководил слепой, отчаянный порыв. Ее ноги сами понесли ее вперед, рассекая толпу. Она не слышала окружающих звуков, не видела никого, кроме него. Скорпиус выпрямился, на его лице отразилось легкое удивление, но он не отстранился. Роза подошла к нему вплотную, подняла лицо и, встав на цыпочки, притянула его за воротник рубашки к себе, прижавшись губами к его губам. Это был не нежный поцелуй. Это был жест отчаяния. Поступок утопающего, хватающегося за соломинку. В нем была вся ее боль, весь страх, вся надежда на спасение. Она целовала его, пытаясь стереть из памяти другие руки, другой взгляд, пытаясь доказать самой себе, что все еще может чувствовать что-то простое и человеческое.

***

Заброшенный угол школьного двора, скрытый разросшимися кустами сирени, стал их временным убежищем. Воздух все еще был влажным от утреннего дождя, и капли, сорвавшиеся с листьев, холодными точками касались их разгоряченной кожи. Первый поцелуй у шкафчиков был взрывом отчаяния. Этот был другим. Медленным, глубоким, исследующим. Скорпиус прижал ее спиной к прохладной кирпичной стене, его руки скользнули под ее кофту, ладонями ощущая хрупкость ее ребер. Роза вздохнула от неожиданности, но не оттолкнула его. Напротив, ее пальцы впились в его волосы, притягивая ближе, глубже. Ей было хорошо. Невыносимо хорошо. После дней леденящего одиночества и страха это тепло, эта близость были как наркотик. Его губы, его руки, его дыхание — все это создавало плотный кокон, в котором не было места ни Тео, ни материнскому беспокойству, ни давящей тайне в глубине сумки. Она чувствовала, как ее сознание затуманивается, уступая место чистой физиологии. Ее тело, долгое время бывшее лишь источником боли и напряжения, наконец пробуждалось, отвечая на каждое прикосновение дрожью и жаром. Его рука скользнула еще ниже, легла на ее бедро, и пальцы вжались в кожу сквозь джинсы. Грань, отделяющая невинную ласку от чего-то большего, колебалась, готовая рухнуть. Роза издала тихий, сдавленный звук, уже не зная, протестует она или поощряет. И в этот момент Скорпиус отстранился. Он сделал это резко, словно обжегшись. Его дыхание было прерывистым, губы влажными и распухшими, а в глазах, темных от возбуждения, плавала тень испуга — не за себя, а за нее. — Стой… — выдохнул он, его голос был хриплым. — Стой, Роз. Так нельзя. Она, все еще прижатая к стене, смотрела на него растерянно, почти с обидой. Ей хотелось крикнуть: «Почему?». Скорпиус провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Ты… ты не в себе. Я это вижу. И я не хочу, чтобы потом… чтобы ты пожалела. Он посмотрел на нее, и в его взгляде снова была та самая, почти невыносимая забота. — Давай уедем отсюда. Покатаемся. Просто… подышим воздухом. Он достал из кармана ключи, на которых болталась брелок-череп. — Байк у задних ворот. Поехали? Роза, все еще тяжело дыша, кивнула. Ей было все равно, куда.

***

Скорпиус рванул с места так, что у Розы перехватило дыхание, и она инстинктивно впилась пальцами в его косухи. Городские улицы поплыли за спиной, сливаясь в цветное пятно. Гул мотора заглушал все мысли, заполняя голову низкочастотной вибрацией, которая вытряхивала наружу весь мусор тревог. Шлем мешал — он был чужой, немного великоват, искажал обзор и не давал ветру бить в лицо с той освобождающей силой, которой ей так хотелось. Но в этом был и свой плюс. Он создавал крошечное, приватное пространство, в котором существовали только они двое. Вернее, только она и его спина. Она держалась за Скорпиуса, чувствуя под пальцами жесткую кожу его куртки и напряжение мышц, когда он входил в повороты. В этом было безумное, первобытное доверие — отдать себя скорости и ему в руки. Никаких слов. Никаких объяснений. Только дорога, рев мотора и единственная точка опоры в лице его спины. Но небо, и без того хмурое, внезапно потемнело до свинцового оттенка. Первые тяжелые капли ударили по пластику шлема, словно дробь. Через секунду стеной обрушился ливень. Видимость упала до нуля. Вода потоками хлестала по ним, заливая за воротник, ледения кожу даже сквозь одежду. Скорпиус резко сбросил скорость, наклонив голову к ней. — Мой дом близко! — его крик едва пробивался сквозь шум дождя и мотора. — Держись! Она прижалась к нему еще сильнее, уже не от страсти, а от инстинктивного желания согреться и укрыться. Он свернул в тихий квартал, проскочил пару переулков и резко затормозил перед аккуратным домиком. Они чуть не падая, слезли с байка, промокшие насквозь, с водой, хлюпающей в ботинках. — Бежим! — крикнул Скорпиус, срывая с нее шлем и почти волоком потащил ее к входу. Они ворвались в прихожую, оставляя за собой мокрые следы и потоки воды. Дверь захлопнулась, и наступила внезапная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием и стуком капель, падающих с курток на паркет. — Ладно, — произнес Скорпиус. — Сейчас поставлю чайник, дам переодеться. Когда дождь закончится, отвезу тебя домой.

***

Комната Скорпиуса была именно такой, какой и должна была быть комната мальчика-подростка — неидеально уютной и немного по-спартански обставленной. На полках рядом с учебниками по зельеварению стояли модели мотоциклов, постеры с группами, о которых Роза не слышала, и одинокая, зачитанная до дыр книга. Пахло свежим чаем, чистым бельем и едва уловимым ароматом его одеколона — свежим, с древесными нотами. Они сидели на полу, прислонившись к дивану, закутавшись в мягкие пледы, и пили горячий чай с лимоном. На Розе была его футболка — серая, с логотипом какой-то группы, безразмерная и невероятно мягкая, и простые спортивные шорты. Ткань пахла им — тем самым, свежим запахом, что витал в комнате, только концентрированнее, глубже. И этот запах, окружавший ее сейчас, действовал сильнее любого успокоительного. — Нравится? — Скорпиус кивнул на ее одежду. — «Мрачные предзнаменования» — моя любимая группа. — Никогда не слышала, — Роза уткнулась носом в рукав. — Зато пахнет… тобой. Они болтали о всяких мелочах, и Роза смеялась — легкий, настоящий смех, без привычной горечи. — А помнишь, как Профессор Флитвик на прошлой неделе… — начал Скорпиус, размахивая руками, и скорчил такую смешную гримасу, что Роза расхохоталась. — Перестань! Мне чай в нос попал! Они болтали. О чем-то неважном — о глупом учителе, о надоедливом однокласснике, о музыке. Скорпиус что-то рассказывал, размахивая руками, и она смеялась, и этот смех вырывался сам собой, легкий и настоящий, без привычной горечи. В эти минуты она почти забыла о голубой таблетке в сумке, о тяжелом взгляде матери, о леденящем душу шепоте Тео. Но когда смех стих, в комнате повисла другая тишина — не неловкая, а густая, звенящая. Они смотрели друг на друга, и в воздухе, еще недавно наполненном беззаботностью, вдруг запахло чем-то серьезным и неизбежным. Электричеством, которое копилось с момента их первого поцелуя в спортзале, во время безумной поездки под ливнем, в каждом украдкой брошенном взгляде. Роза не знала, кто начал первым. Может, это она потянулась к нему, привлеченная магнитом его внезапно ставшего серьезным взгляда. Может, это он, заметив, как улыбка сбежала с ее губ, и в глазах появилась тень прежней боли, не выдержал. Они поцеловались. Уже не так, как за углом школы — не в порыве отчаяния, а медленно, глубоко, с пониманием того, что сейчас произойдет. Чашка с недопитым чаем опрокинулась на ковер, но никто не обратил внимания. Плед сполз с их плеч. Он привстал, увлекая ее за собой, и они, не разрывая поцелуя, повалились на кровать, в мягкое море подушки и одеяла. Мир снова сузился до точки — до тепла его кожи под ее ладонями, до прерывистого дыхания и гула в крови, который заглушал все остальные звуки и мысли. Мир сузился до тепла кожи, переплетения конечностей и ровного, спокойного дыхания Скорпиуса. Роза лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце — быстрее обычного, но уже успокаиваясь. Его рука лежала у нее на талии, тяжелая и уверенная. На них были только нижнее белье, а плед с дивана, наспех наброшенный, частично прикрывал их ноги. В воздухе витал сладковатый, интимный запах их близости. Впервые за долгие недели, а может, и месяцы, Роза чувствовала себя абсолютно спокойно. Все тревоги, все страхи отступили, растворились в тепле этого крова и в надежности этих объятий. Она закрыла глаза, почти готовая задремать, погружаясь в состояние блаженной, безмятежной пустоты. Внезапно дверь в комнату со скрипом открылась. — Скорпиус, ужин… — раздался низкий, привычно сдержанный голос мистера Малфоя. И замер на полуслове. Роза инстинктивно вжалась в Скорпиуса, а он резко приподнялся на локте, заслоняя ее своим телом. Она выглянула из-за его плеча. Драко стоял на пороге, застыв, как статуя. Его обычно бесстрастное лицо выражало шок. Взгляд, скользнув по полураздетым телам, по разбросанной одежде, по ее лицу, прижатому к груди его сына, стал ледяным. В воздухе повисло тяжелое, оглушительное молчание. — ВЫЙДИ! — проревел Скорпиус, и его голос прозвучал дико и громко. — Пап выйди! Драко не двинулся с места. — Пап… — начал Скорпиус, уже тише, с ноткой мольбы, но было поздно. Не сказав ни слова, Драко медленно отступил на шаг и захлопнул дверь. Глухой щелчок прозвучал громче любого крика. Роза отстранилась от Скорпиуса, сгорбившись, чувствуя, как по телу разливается жгучий стыд. — Боже… — Мда, — продолжил мысль парень. — У меня будет серьезный разговор.