Лучик солнца

Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба над тем, что он только что увидел. Драко не отошел, а отшатнулся, прислонившись спиной к прохладной стене в коридоре. Он не видел ничего вокруг. Перед его глазами все еще стояла та картина: полумрак комнаты, смуглые локоны Розы, растрепанные на подушке его сына, и ее глаза — широко раскрытые, полные испуга, стыда и… того самого азарта. Азарта и полного погружения в момент. Именно это и стало ударом под дых. Не сам факт, что у Скорпиуса интимная жизнь — он не ханжа и не слепец. А то, до боли знакомое, призрачное сходство. Это был он сам, много лет назад. В заброшенной оранжерее, в пустом классе. Гермиона. Ее волосы, такие же непослушные. Ее губы, приоткрытые от страсти и удивления. Тот же самый огонь в карих глазах, который он когда-то гасил поцелуями. Он вспомнил, как дрожали ее руки, когда она впервые расстегнула пуговицы его рубашки. Как прижималась к нему, доверчиво и жадно, словно пытаясь стереть в этих объятиях все, что было между ними до этого. Как он любил ее. Безумно, безрассудно, зная, что это обречено. Дыхание у Драко участилось, в груди заныла тупая, давно знакомая боль. Фантомная боль от той раны, что, казалось, давно зарубцевалась. Его взгляд упал на маленькую фарфоровую кружку, стоявшую на полке в качестве реликвии. Кружку Астории. Она всегда пила из нее утренний чай, смеясь над его мрачным видом. Любовь к ней была другой — спокойной, глубокой, гаванью после бури. Но та, первая, безумная любовь… она оставила после себя шрам. И теперь их дети… Скорпиус и Роза. Продолжали ту же самую, невозможную историю. Он достал из кармана телефон и палец сам нашел нужный контакт. Гермиона ответила почти сразу, ее голос прозвучал устало, но собранно. — Малфой? Что-то случилось? Он сделал глубокий вдох, глядя в пустоту коридора. — Грейнджер, — его собственный голос показался ему чужим. — Твоя дочь… ты не потеряла ее, случайно? Спустя какое-то время, показавшееся вечностью, в доме Малфоев снова раздался звонок — на этот раз резкий и требовательный. Драко, все еще не пришедший в себя, медленно направился к входной двери. На пороге стояла Гермиона. На ней был домашний кардиган, накинутый на плечи поверх рабочей блузки, а волосы были слегка растрепаны, словно она бросила все и мчалась сюда, не думая о внешности. Но не это привлекло внимание. Ее лицо было застывшей маской, на которой смешались десятки эмоций: гнев, тревога, растерянность и какая-то отстраненная попытка анализировать ситуацию. Она не сказала ни «здравствуйте», ни «что случилось». Молча, решительным шагом она миновала Драко и прошла в гостиную. Там, на большом диване, словно два провинившихся школьника, сидели Роза и Скорпиус. Они пили чай, но в воздухе витала такая густая, неловкая тишина, что можно было резать ножом. Увидев мать, Роза побледнела и опустила глаза в свою чашку. Скорпиус выпрямился, пытаясь придать лицу невозмутимое выражение. Гермиона остановилась посреди комнаты. Она посмотрела на дочь, потом на Скорпиуса, затем снова на дочь. Она несколько раз открыла рот, чтобы что-то сказать, но звук так и не рождался. Это выглядело комично — словно рыба, выброшенная на берег. Наконец, она медленно повернулась к Драко, который молча наблюдал за этой сценой, опершись на косяк двери. — Малфой, — ее голос прозвучал неестественно ровно. — У тебя есть виски? Чистый. Без льда. Она встретилась с ним взглядом, и в ее глазах он прочитал все то же смятение, что бушевало и в нем самом. — Потому что мне, — она сделала паузу, подбирая слова, — очевидно, требуется некоторое время, чтобы просто… обработать это.