Лучик солнца

Они шли по темным, пустынным улицам спального района, и Рон не умолкал ни на секунду. Он с азартом рассказывал о том, как его братья, Фред и Джордж, чуть не подожгли гараж, экспериментируя с новой моделью гоночного автомобиля, потом перешел на жалобы на домашнее задание по истории, а после принялся живописать, как его мама весь день пекла пироги. Гермиона шла рядом и слушала его вполуха, кивая в нужных местах. В голове у нее все еще стоял образ темного седана и холодновато-спокойного лица Малфоя. Этот образ вызывал странное смятение — смесь досады, недоумения и какого-то щемящего любопытства. Рон же был… простым. Понятным. Как теплое, шерстяное одеяло. Он был хорошим другом. Верным, надежным, всегда готовым прийти на помощь, даже если его методы были не всегда обдуманны. Она ценила его. И в этот момент, пока он болтал без умолку, она с особой ясностью осознала, что он — ее островок нормальности в этом хаотичном и подчас недружелюбном мире. Они подошли к ее дому — скромному двухэтажному таунхаусу с темными окнами. На крыльце горел тусклый свет фонаря, отбрасывая длинные тени. — …и тогда Перси такой серьезный такой говорит… — Рон наконец замолк, пошарив рукой в кармане джинсов. Они остановились у калитки. — Спасибо, что проводил, Рон, — искренне сказала Гермиона. — И за… все. — Не за что, — он смущенно ухмыльнулся. Потом он переминулся с ноги на ногу, и его улыбка стала немного нервной. Он вдруг замолчал и уставился на свои кроссовки. В воздухе повисла неловкая пауза, какой между ними почти никогда не бывало. — Слушай, Гермиона… — он начал, наконец подняв на нее взгляд. Его уши, как это часто бывало, порозовели. — Может… Может, мы в эти выходные куда-нибудь сходим? Не как… ну, просто так. А… как свидание? Он выпалил это быстро, одним выдохом, и смотрел на нее с таким напряженным, полным надежды ожиданием, что у Гермионы на мгновение перехватило дыхание. Она застыла, абсолютно ошеломленная. Ее мозг, обычно такой быстрый, полностью отказался работать. Свидание? Рон? Они же друзья. Просто друзья. Она никогда — никогда — не думала о нем в таком ключе. Он был как брат. Шумный, немного бестолковый, но бесконечно родной брат. Она видела, как его лицо медленно меняется, пока она молчала, уставившись на него с широко раскрытыми глазами. Надежда в его взгляде начала угасать, сменяясь растерянностью, а затем и зарождающимся унижением. Секунда молчания растянулась до мучительной вечности. Гермиона видела, как лицо Рона медленно багровеет, а в глазах читается растущая паника и обида от ее замешательства. Она открыла рот, чтобы сказать что-то — что они друзья, что она его ценю, но… — но слова застряли в горле комом неловкости. И вдруг он, движимым порывом отчаяния или глупой бравады, резко шагнул вперед. Его руки грубо обхватили ее плечи, и прежде чем она успела отшатнуться или что-то понять, его губы прижались к ее губам. Это был ее первый поцелуй. И он был ужасен. Его губы были сухими и плотно сжатыми. Он просто давил на ее рот, не двигаясь, и от него пахло остатками какого-то сладкого газированного напитка. Внутри у нее все оборвалось и сжалось в тугой, противный комок. Она застыла в оцепенении, не зная, оттолкнуть его или просто переждать. Может, так и должно быть? Может, все первые поцелуи такие — неловкие и липкие, а вовсе не те, о которых пишут в книгах? Но инстинкт кричал, что это неправильно. Это было неприятно, грубо и не имело ничего общего с тем трепетом, который она смутно представляла. Рон, почувствовав ее неподвижность, отстранился. Его лицо пылало. Он выглядел и смущенным, и в то же время с вызовом, будто ждал ее восторга. В этот самый момент с громким скрипом отворилась входная дверь их дома. На пороге, освещенная желтым светом из прихожей, стояла ее мать. Она покачивалась, опираясь о косяк, в помятом домашнем халате. — Гермиона? — ее голос был хриплым и громким, режущим ночную тишину. — Что ты тут торчишь? Иди уже домой, поздно! Ее стеклянный взгляд скользнул по Рону, который стоял, пунцовый до корней волос, и смотрел в землю, словно надеясь в нее провалиться. Гермиона почувствовала, как по ее лицу разливается волна унижения и стыда. Стыда за этот нелепый поцелуй, за пьяную мать, за всю эту убогую ситуацию. — Мне… надо идти, — прошептала она Рону, не глядя на него, и почти побежала к крыльцу, чувствуя, как ее щеки пылают. — Да, ладно… — пробормотал он в спину. — Увидимся… в школе. Она проскользнула мимо матери в дом, и дверь захлопнулась, оставив Рона одного в темноте, а ее — в прихожей, с трясущимися руками, с противным привкусом чужой неловкости на губах и с горьким осознанием, что ее первый поцелуй стал именно таким, каким он и должен был стать в ее неуклюжей, неидеальной жизни.

***

В прихожей стоял густой, едкий микс запахов — перегара от дешевого вина, старого табачного дыма, въевшегося в обои, и немытой посуды. Воздух был спертым и тяжелым. Гермиона прислонилась лбом к прохладной поверхности двери, пытаясь отдышаться, сдержать дрожь в коленях. С гулким стуком, цепляясь за стены для равновесия, ее мать проследовала вглубь дома, по направлению к кухне. Оттуда доносился хриплый, невнятный голос отца. Он был уже явно не в себе. Гермиона закрыла глаза. Она была до тошноты голодна. После долгого дня в школе и библиотеки она не ела ничего, кроме яблока. Глупая, детская надежда потащила ее вслед за матерью. Может, найдется что-то? Хотя бы кусок хлеба. Она прошла в кухню. Свет был тусклым, одна из лампочек перегорела. Отец сидел за столом, растрепанный, с красными глазами. Перед ним стояла почти пустая бутылка. Мать, шатаясь, наливала себе еще. Гермиона, не глядя на них, подошла к холодильнику. Она знала, что там почти пусто. Открыв дверцу, она увидела лишь банку с маринованными огурцами, пакет кефира с истекшим сроком и кусок засохшего сыра. — Чего уставилась? — сиплый голос отца прозвучал, как удар хлыста. — Жрать захотела, принцесса? Думаешь, деньги на еду с неба падают, пока ты свои умные книжки читаешь? Гермиона медленно закрыла дверцу, сжимая ручку так, что пальцы побелели. Она попыталась промолчать, просто выйти. — Я с тобой разговариваю! — он ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть бутылку. — Вся в свою мать, тоже молча взгляд кидает! Высокомерная стерва! — Оставь ее, Джон, — бессмысленно пробормотала мать, не отрываясь от своего стакана. Но чаша терпения Гермионы сегодня была переполнена. — Хватит, — тихо, но четко сказала она, поворачиваясь к нему. Ее голос дрожал. — Просто оставь меня в покое. Его лицо исказилось от злости. Он поднялся, пошатнувшись. — Ах, хватит? Тебя кормят, поят, крыша над головой есть, а тебе хватит? Я тебя сейчас… Он сделал к ней шаг, подняв руку. Это был знакомый, отработанный жест. Она видела его сотни раз. Обычно она отступала. Но сегодня ее ноги вросли в пол. — Не смей, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. Это его добило. Грубая, тяжелая ладонь со всей силы ударила ее по лицу. Голова отшатнулась, в ушах зазвенело. Знакомая, острая боль разлилась по щеке, тут же сменившись гудящим онемением. Из уголка губы выступила кровь. Она не заплакала. Она просто стояла, держась за край стола, и смотрела на него. Смотрела на это незнакомое лицо, на человека, который когда-то катал ее на плечах и смеялся. Он что-то еще кричал, но она уже не слышала. Она медленно развернулась и вышла из кухни, оставив их там — пьяных, злых и несчастных в своем грязном, пропахшем безысходностью мире. Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать, прижимая к груди колени. Щека пылала, но внутри было холодно и пусто. Холоднее, чем на той автобусной остановке.