Лучик солнца

Скорпиус осторожно приоткрыл дверь своей комнаты, жестом предлагая Розе выйти первой. В коридоре было тихо, и они оба, словно сговорившись, замерли, услышав приглушенные голоса, доносящиеся из гостиной. Слова были отрывистыми, наполненными давней, невысказанной горечью. — …красивый снимок, — прозвучал тихий, уставший голос мамы Розы. — Да. На нем могла быть ты, — ответил отец, и в его интонации было что-то, от чего у него похолодело внутри. Он инстинктивно схватил Розу за рукав. Они переглянулись, их глаза округлились от одного и того же немого шока. Затем голос отца, уже более жесткий и обвиняющий: — У нас не сложилось, потому что ты мне не доверяла. Никогда. Вообще. Ответ мамы Розы прозвучал с горькой, острой уверенностью: — Во всем были виноваты твои родители, Драко. И ты это прекрасно знал. А я… я любила тебя. Искренне. А ты сам все потерял. Испугался. Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Роза стояла, вжавшись в стену, не в силах пошевелиться. Ее мама… и отец Скорпиуса… Всё было так серьезно? Это было невероятно, настолько противоречило всему, что мозг отказывался это обрабатывать. Скорпиус смотрел в пустоту коридора, его лицо было бледным. Он слышал боль в голосе своего отца и неприкрытую боль в голосе мамы Розы. Это была не просто ссора. Это была давняя рана, которую только что грубо вскрыли.

***

Роза сидела на кровати, уставившись в светящийся экран телефона. На нем была фотография, сделанная всего пару месяцев назад. Она и мама в кафе, за столиком у окна. На торте горела единственная свечка — «16». Мама обнимала ее за плечи, улыбаясь, а сама Роза, хоть и выглядела чуть бледной и уставшей, тоже пыталась изобразить улыбку для камеры. Они казались… нормальными. Почти счастливыми. Горькая ирония сдавила ей горло. Она прекрасно помнила, что было за кадром. За час до этого кадра она запивала таблетку, которую дал Тео, глотком воды в ванной, чтобы притупить жуткую тревогу, съедавшую ее изнутри. Она помнила, как её руки дрожали, когда она наносила тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами от недосыпа и химического отупения. Она улыбалась на фото, а внутри чувствовала лишь леденящую пустоту и страх, что мама что-то заметит. Прошло не так много времени. Но с тех пор мир перевернулся. Тео и его таблетки казались теперь не спасением, а ловушкой. А мама… после той ночи, когда они плакали вместе в гостиной, после всего этого странного визита к Малфоям и того шокирующего разговора, который она подслушала… мама перестала быть просто раздраженным, вечно беспокоящимся взрослым. Она стала человеком. Со своей собственной, глубокой и болезненной историей. Внезапное, острое желание поговорить с ней, по-настоящему, накрыло Розу волной. Она спустилась вниз, в тишину ночного дома. На кухне горел свет лишь над плитой, отбрасывая мягкие тени. За столом, спиной к двери, сидела мама. Перед ней стояла кружка с давно остывшим кофе. Она не пила его. Она просто смотрела в черное зеркало ночного окна, в свое собственное отражение, растворяющееся в темноте за стеклом. Её плечи были ссутулены, а лицо в профиль казалось усталым и задумчивым, погруженным в воспоминания, которые Роза теперь могла хотя бы отчасти угадать. Роза сделала несколько бесшумных шагов по кухне и осторожно опустилась на стул рядом с матерью. Легкий скрип дерева заставил Гермиону вздрогнуть и резко обернуться, как будто её выдернули из глубины тяжёлых дум. — Рози? — её голос прозвучал слегка осипшим от долгого молчания. Увидев дочь, её глаза смягчились, а напряжённые плечи немного опустились. — Ты не спишь? — Не могу, — тихо ответила Роза. Она смотрела на мамины руки, сжимавшие холодную кружку. — А ты? Как ты… как себя чувствуешь? Гермиона вздохнула, и на её губах появилась слабая, но тёплая, понимающая улыбка. Она уловила заботу в голосе дочери, и это, казалось, немного согрело её изнутри. — Я в порядке, детка. Просто… думаю. Старые истории иногда всплывают, как незваные гости. Они помолчали, и тишина между ними была уже не враждебной, а скорее задумчивой. Роза перебирала край скатерти, собираясь с духом. — Мам… я слышала, — наконец выдохнула она. — Там, наверху. Ты и… мистер Малфой. Вы… вы были вместе? Правда? Гермиона закрыла глаза на секунду, будто вспоминая что-то очень далёкое и одновременно очень острое. — Да, — просто сказала она. — Были. Очень давно. — И… что случилось? Почему… почему всё так закончилось? Гермиона посмотрела на неё, и в её взгляде была бездна невысказанного — боль, сожаление, усталость. — Это, Розалин, — она тихо выдохнула, — очень, очень долгая история. Полная ошибок, гордости, глупостей… и внешних обстоятельств, которые оказались сильнее нас тогда. — Как это было? — тихо спросила Роза, не отрывая взгляда от матери. — Как ты… поняла, что влюбилась? Гермиона отодвинула остывшую кружку и обернулась к дочери. — Это не было одним моментом, — начала она. — Это было как… болезнь. Сначала раздражение. Постоянные споры, взгляды через весь класс, это противное чувство, что он всегда где-то на периферии, даже когда его нет. Потом… потом стало страшно. От того, как сердце начинало колотиться, когда наши взгляды встречались. От того, как я ловила себя на мысли о нём, когда решала сложную задачу. А потом… потом было неловкое перемирие. Разговор в библиотеке поздно вечером. Спор о Кафке, который внезапно превратился во что-то другое. И понимание, что под этой маской высокомерия… Был хороший парень. Роза слушала, затаив дыхание. — А потом всё рухнуло, — закончила Гермиона просто, и в её голосе снова появилась привычная твёрдость, словно она снова надела броню. — И рухнуло громко, болезненно и навсегда. В этот момент в тишину дома ворвался резкий, настойчивый звонок в дверь. Обе женщины вздрогнули и замерли, переглянувшись. Было уже за полночь. Они никого не ждали. По улице стелился густой, непроглядный туман, и этот звонок прозвучал как тревожный сигнал. — Сиди здесь, — тихо, но чётко приказала Гермиона, её лицо сразу стало собранным и настороженным. — Никуда не выходи. Она поднялась и, выпрямив плечи, направилась в прихожую. Роза прислушивалась, затаив дыхание, каждым мускулом чувствуя нарастающее беспокойство. Она слышала, как щелкнул замок, как дверь со скрипом открылась. И затем прозвучал голос матери — холодный, напряжённый, полный недоверия и… страха? Роза расслышала только одну фразу, брошенную в ночную мглу: — Что ты здесь делаешь? Роза, не в силах оставаться на кухне, неслышно подкралась к краю коридора. И замерла, вцепившись в косяк двери так, что побелели костяшки пальцев. На пороге, размытый светом уличного фонаря, стоял её отец. В руках у него были цветы — какие-то дешёвые, яркие гвоздики, завёрнутые в блестящую плёнку. Его лицо было попыткой изобразить раскаяние и нежность, но в глазах, даже на расстоянии, Роза читала привычную, липкую манипуляцию. — Привет, — произнёс он, и его голос, такой знакомый и такой ненавистный, прорезал тишину прихожей. Гермиона стояла неподвижно, заслоняя собой проход. Её спина была напряжена струной. — Я спросила, что ты здесь делаешь, Рон. — Что, нельзя навестить семью? — он сделал шаг вперёд, но Гермиона не отступила. — Я соскучился по своим девочкам. — Его взгляд скользнул через её плечо, пытаясь найти Розу в темноте коридора. — Я много думал. И понял… я был не прав. Слишком легко вас отпустил. Это была ошибка. Ужас, холодный и тошнотворный, волной накатил на Розу. Её ноги стали ватными, в горле встал ком. В голове пронеслись картины: его крики, запах алкоголя, боль от ударов, его лицо, искажённое яростью или наоборот удовольствия, когда он приходил по ночам. А теперь он стоит здесь, с цветами, и говорит о скуке и ошибках. Это была ложь. Гладкая, отполированная и смертельно опасная ложь. Она хотела закричать. Закричать так, чтобы содрать с него этот жалкий маскарад. «Выгони его! Мам, выгони его! Он врёт!» Но слова застряли в горле, скованные старым, животным страхом. Страхом перед его реакцией. Страхом, что мама… мама поверит? Или, что хуже, не сможет ему противостоять. Она стояла, парализованная, прикусив губу до крови, чувствуя, как слёзы предательски подступают к глазам, но не давая им пролиться. Картинка перед Розой плыла, как в дурном сне. Она видела, как отец, не дожидаясь настоящего приглашения, переступил порог. Видела, как мама, сжав губы в тонкую белую нитку, отступила на шаг назад — не приглашая, а просто уступая напору. Это была не покорность, а временное, взвешенное отступление, чтобы избежать взрыва здесь, на пороге. Но для Розы это выглядело как капитуляция. И тогда его взгляд упал на неё. — Розалин, — просипел он, и фальшивая улыбка растянулась на его лице. — Доченька. Как же я по тебе соскучился. От этих слов её вывернуло изнутри. Тошнота подкатила к горлу. Она почувствовала, как её ноги подкашиваются. — Роза, — голос матери прозвучал резко, отрезвляюще. — Иди к себе в комнату. Эти слова стали для неё единственным спасительным якорем. Она не побежала — она полетела. Вырвалась из поля зрения, влетела в свою комнату и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной, вся дрожа. Но дверь не могла заглушить голосов внизу, не могла стереть образ его лица. Волна паники, которую она сдерживала всеми силами, наконец прорвала плотину. Её начало трясти — мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Дыхание стало прерывистым, в глазах помутнело. Мир сжался до точки острого, невыносимого ужаса. Ей нужно было это прекратить. Сейчас. Выключить всё. Забыться. В приступе слепого, сумасшедшего отчаяния она набросилась на свои вещи. Сбросила книги с полки, опрокинула коробку с мелочами, разрыла ящик стола. Её пальцы, не слушающиеся и дрожащие, рылись в груде одежды, косметики, старых бумаг. И нащупали. Маленький, твёрдый диск в уголке сумки, завёрнутый в обрывок салфетки. Голубая таблетка Тео. Она не думала. Она видела только спасение. Единственный быстрый выход из этого кошмара. Она судорожно запихнула таблетку в рот и проглотила, не запивая, ощутив, как она царапающим комком проходит по горлу.

***

Розу вырвал из тяжёлого, кошмарного сна резкий, настойчивый звонок телефона. Голова раскалывалась, будто её сжимали в тисках, во рту был противный горько-металлический привкус, а тело отзывалось на каждое движение тупой, разлитой болью. Она с трудом открыла глаза и нащупала на тумбочке устройство. — Да? — её голос прозвучал хрипло и отчуждённо. — Роз, я внизу. Ты уже встала? — в трубке прозвучал бодрый, но настороженный голос Скорпиуса. — Выезжаем? «Выезжаем». Она машинально кивнула в пустоту, как будто он мог её видеть. — Сейчас, — буркнула она и с трудом оторвалась от подушки. Сборы были на автопилоте. Она не смотрела на себя в зеркало, лишь плеснула ледяной воды в лицо, пытаясь смыть липкий ужас ночи и химозную вялость таблетки. Натянула первую попавшуюся одежду, схватила сумку и, почти не дыша, выскользнула из комнаты. Внизу, в гостиной, её ждало новое испытание. На диване, с газетой в руках, сидел её отец. Он поднял взгляд, и на его лице расплылась та же маслянистая, фальшивая улыбка. — Доброе утро, доченька. Выспалась? Роза не ответила. Она прошла мимо, глядя прямо перед собой, будто его просто не существовало. Игнорирование было её единственным оружием. Она слышала, как он что-то пробормотал у неё за спиной, но слова потерялись в гуле крови в её ушах. Она вырвалась на улицу, и холодный утренний воздух обжёг лёгкие. Перед подъездом, рассекая скучный пейзаж, стоял его байк. Сам Скорпиус, прислонившись к нему, тут же выпрямился, увидев её. Его взгляд, всегда такой внимательный, мгновенно просканировал её: бледность, тени под глазами, неестественная резкость в движениях. — Ты в порядке? — сразу спросил он, отложив шлем. Вопрос, полный искренней заботы, стал последней каплей. Ей было так плохо, так стыдно за вчерашнюю слабость, и всё это вылилось в грубость — единственную защиту, которую она знала. — Отстань, Скорп, — её голос прозвучал резко и отчуждённо. — Не надо сейчас со мной нянчиться. Просто… едем, или нет? Она видела, как он отшатнулся, словно от удара. На его лице промелькнули обида и растерянность, но он быстро взял себя в руки, лишь едва заметно сжав челюсти. Он молча протянул ей запасной шлем.