Лучик солнца

Гермиона стояла на узком балконе, прислонившись к холодному металлу перил. В её пальцах, с непривычной ловкостью, несмотря на дрожь, тлела сигарета. Горький, забытый за долгие годы дым щекотал горло, но она затягивалась глубже, пытаясь этим едким ядом выжечь изнутри комок тревоги и беспомощности. Её взгляд был прикован к отъезжающему мотоциклу. Роза, прижавшись к спине Скорпиуса, исчезла за поворотом. И Гермиона… выдохнула. Слабый, прерывистый выдох облегчения. Она сама не понимала, зачем позволила Рону остаться. Словно парализованная давним страхом, инерцией лет уступок, желанием избежать скандала прямо на пороге, который мог привлечь внимание соседей. Она просто отступила, пропустила его внутрь, как пропускала все эти годы. Сигарета стала её тайным, стыдным бунтом. Прекратив курить во время беременности Розой, она вновь начала, когда Рон начал её избивать, и бросила, когда ушла. Сейчас, спустя семнадцать лет, она снова стояла здесь, затягиваясь, потому что это был единственный способ успокоить дрожащие нервы. Она была почти рада, что Роза уехала. Не должна была слышать их разговоры. Не должна была видеть эту фальшивую идиллию, которую Рон пытался сейчас наладить за чашкой утреннего кофе. «Розе никогда не угрожала опасность», — убеждала себя Гермиона, делая очередную затяжку. «Он её обожал. Он бил только меня. Только меня». Это было её крестом, её ужасной тайной и одновременно извращённым утешением. За спиной скрипнула балконная дверь. Гермиона вздрогнула, но не обернулась. Она почувствовала его приближение, его знакомое, тяжёлое присутствие. Он остановился рядом, его плечо почти касалось её плеча. Он посмотрел на сигарету в её пальцах, и на его губах появилась та самая, знакомая до тошноты, снисходительная усмешка. — Давно не видел, как ты куришь, — проговорил он, и в его голосе звучало что-то вроде… одобрения? Или просто констатации факта, что он снова заставил её вернуться к старой, дурной привычке. — Красиво смотришься, кстати. Гермиона резко обернулась к нему, и в её глазах вспыхнула давно сдерживаемая ярость, смешанная с отчаянием. — Это ты во всём виноват! — её голос прозвучал резко, но тихо, чтобы не слышали соседи. — Зачем ты приехал? Зачем? Всё было… тихо. Мы начинали приходить в себя. Рон не смутился. Он сделал шаг ближе, и на его лице появилось выражение раскаяния. — Я скучал, Герми. Ужасно. Каждый день. Я всё переосмыслил. Я… я поменялся. Клянусь. Я хочу всё вернуть. Нашу семью. — Я не хочу её возвращать, — выдохнула она, отступая к перилам, чувствуя, как подкатывает тошнота. — Ты сделал слишком много… непоправимого. Словами. Руками. Ты сломал слишком много вещей. Включая меня. И тогда он сделал это. Медленно, он опустился перед ней на одно колено, прямо на холодный бетон балкона. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах блестели слёзы. Гермиона замерла, парализованная. Её ум, всегда такой острый, отказывался работать. Это был дешёвый трюк, манипуляция, которую она видела раньше. Но вид его, такого «сломленного» и «раскаивающегося», на фоне её собственной растерянности и усталости, действовал оглушающе. И главное — предательская мысль о Розе. Роза, несмотря ни на что, в глубине души любила отца. Искала его одобрения. Скучала по той иллюзии отца, которую он умел показывать в редкие «трезвые» промежутки. — Я сделаю всё, — продолжал он шёпотом. — Всё, что угодно. Я заслужу ваше прощение. Ради Розы. Ради тебя. Я слишком сильно вас люблю, чтобы так просто сдаться. Слова «ради Розы» прозвучали как удар. Он бил в самое слабое место — в её материнское сердце, разрывавшееся между желанием защитить дочь от любого потенциального вреда и желанием дать ей шанс иметь отца. Гермиона стояла, сжимая в пальцах окурок, и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Запутаться — это было слишком мягкое слово. Она тонула в этом липком, сладком яде его лжи и собственных сомнений.

***

Урок истории тянулся для Драко мучительно долго. Он водил указкой по карте, рассказывал о причинах падения империй, но его взгляд раз за разом возвращался к одной точке в классе — к Розе. Она сидела, сгорбившись, уставившись в одну точку на парте. Её обычно живое, выразительное лицо сегодня было маской — бледной, с тёмными кругами под глазами и плотно сжатыми губами. Она выглядела не просто уставшей. Она выглядела разбитой. И это было не похоже на обычную подростковую хандру или последствия ссоры. Драко ещё не видел сегодня Скорпиуса, но какое-то внутреннее чутьё, обострённое вчерашним взрывом и странной, болезненной близостью с её матерью, подсказывало ему — дело не в его сыне. Когда звонок наконец прозвенел, он, не отрывая взгляда от её сгорбленной спины, пока ученики собирали вещи, сказал ровным, не допускающим возражений тоном: — Розалин, останьтесь, пожалуйста, на минутку. Она медленно подняла на него глаза. И в её взгляде не было ни страха, ни смущения, которые он видел вчера. Там была голая, неприкрытая ничем агрессия. — Что вам нужно? — её голос прозвучал хрипло и вызывающе. — Ты сегодня выглядишь не здорово, — начал он, отставив указку. — Всё в порядке? — Отлично, — отрезала она. — Я пойду? Драко почувствовал знакомое раздражение, но заглушил его. — Скорпиус… он ничего? Не обидел тебя? Роза фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что он вздрогнул. — О, теперь вы заботитесь? Как трогательно. Нет, ваш драгоценный сын ни при чём. У него, в отличие от некоторых, есть хоть капля совести. Он не знал, что ответить на эту ядовитую тираду. Пауза затянулась. И тогда Роза, словно решив нанести последний, сокрушительный удар, выпалила, глядя ему прямо в глаза: — Мой отец вернулся. Он сейчас в нашей квартире. Слова ударили Драко с неожиданной силой. В груди что-то холодное и тяжёлое сжалось в комок. Роза, наблюдая, как его лицо стало каменным, продолжила, и её голос наполнился леденящей ненавистью: — И знаете что самое мерзкое? Если моя мама… если она тогда выбирала между вами и им… — она сделала паузу, — …и выбрала его… то вы, мистер Малфой, просто отвратительны мне. Вы были даже хуже него. А знаю мало людей, кто хуже моего отца.

***

Драко вышел из школы, двигаясь на автомате, словно в тумане. Слова Розы звенели у него в ушах: «…выбрала его… отвратительны». Прежде чем сесть в машину, он почти машинально зашёл к директору, коротко объяснив, что берёт отгул по личным обстоятельствам. Он не отдавал себе отчёта, зачем это делал, но знал одно: ему нужно было увидеть Гермиону. Сейчас. Он помнил Рона Уизли ещё со школьных лет. Тот всегда казался ему громким, бестолковым, вечно влипающим в какие-то глупые истории. Но было в нём что-то ещё. Что-то неуловимо неприятное, какая-то внутренняя, затаённая злоба, которая иногда проглядывала в его глазах, когда он думал, что никто не видит. Драко никогда не доверял ему. Машина остановилась у знакомого таунхауса. Сердце бешено колотилось — не от волнения, а от смутного, давящего предчувствия. Он постучал. Дверь открыла Гермиона. Она выглядела лучше, чем её дочь, но следы усталости и напряжения лежали на её лице тёмными тенями. И от неё… пахло сигаретным дымом. Он не знал, что она курит. — Драко? — её глаза расширились от неподдельного удивления. — Что ты… что ты здесь делаешь? Он открыл рот, чтобы ответить, сформулировать хоть какую-то причину, но в этот момент в глубине коридора появилась фигура. Рон Уизли. Он стоял, скрестив руки на груди, и его взгляд был откровенно враждебным. Драко почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он выпрямился, его лицо приняло привычное, нейтрально-холодное выражение. — Я пришёл поговорить насчёт Розы, — чётко произнёс он, глядя на Гермиону, игнорируя её мужа. — Мне нужно обсудить это с тобой кое что. Лично. Но Рон не дал ей ответить. Он сделал шаг вперёд, встав между Драко и Гермионой. — Давно не виделись, Малфой, — прозвучал его голос, низкий и полный недвусмысленной угрозы, — Всё, что касается моей дочери, будет обсуждаться при мне. Воздух на пороге наэлектризовался. Драко встретился взглядом с Гермионой, пытаясь прочесть в её глазах хоть что-то — просьбу о помощи, разрешение на конфликт, что угодно. Но её лицо было закрытой маской. Она замерла, оказавшись между прошлым и настоящим. Ощущение, что в доме что-то надломилось, витало в воздухе плотнее сигаретного дыма. Но Драко сделал шаг вперёд, его взгляд твёрдо держал Гермиону. — Можно войти? — спросил он, и это был не вопрос, а требование, адресованное ей, а не её мужу. После секундной паузы, которая показалась вечностью, Гермиона молча отступила, пропуская его. Она проигнорировала тёмный, предупреждающий взгляд Рона. Драко прошёл в гостиную, ощущая на своей спине жгучее негодование хозяина. — Роза сегодня на уроке выглядела… нездорово, — начал он без предисловий, обращаясь к Гермионе, но его слова были предназначены для обоих. — Она была бледна, рассеяна, почти агрессивна. Я не врач, но… я подозреваю, что причина в неожиданном потрясении. В появлении человека, которого она не ждала. — Он бросил быстрый взгляд на Рона, который стоял, сжав челюсти так, что на скулах выступили желваки. Гермиона вздохнула, её плечи опустились. — Я… я решаю этот вопрос, Драко. Мы с Роном обо всём договоримся. Но Драко видел это. Видел ту самую, знакомую до боли неуверенность в глубине её карих глаз. Тень страха и бессилия, которую он помнил с тех самых времён, когда они были молоды и всё было проще и сложнее одновременно. Он колебался. Лесть в чужие семейные дела, в которые его двадцать лет как не пускали… Это было опасно. И глупо. — Чтобы не травмировать девочку ещё сильнее, пока вы… обговариваете детали, — его голос стал мягче, но не потерял твёрдости, — возможно, ей стоит пожить у меня пару дней. У Скорпиуса. Это даст всем… пространство. И ей спокойствие. Реакция Рона была мгновенной и взрывной. — Ни за что! — он рявкнул, делая шаг вперёд. — Ты с ума сошёл? Моя дочь не будет жить в твоём… доме! Она останется здесь, с семьёй! Со мной. Именно эта резкость, это почти истеричное «ни за что» окончательно утвердили Драко в его подозрениях. В этом протесте было не отцовское беспокойство, а что-то другое. Контроль. Собственничество. Гермиона смотрела то на Драко, то на мужа, и в её глазах Драко увидел тот самый момент, когда чаша весов качнулась. Она не просто услышала предложение. Она поняла его. Поняла, что у Скорпиуса Роза будет в безопасности. Поняла, что эти несколько дней дадут ей не просто «пространство», а кой-какое время, чтобы самой прийти в себя и принять решение без давления. — Хорошо, — тихо, но чётко сказала Гермиона, не глядя на Рона. — На пару дней. Это… это, наверное, и правда лучше.

***

Гермиона стояла у окна, неотрывно следя, как чёрный автомобиль Драко плавно растворяется в вечерних сумерках. За задним стеклом на мгновение мелькнул профиль Розы. Дочь даже не взглянула в её сторону, прощаясь. За её спиной метался Рон, его шаги тяжко отдавались в тишине опустевшей гостиной. — Ты совершила огромную ошибку, Герми, — бубнил он, и в его голосе звучала не забота, а ядовитое раздражение. — Отдала свою дочь в руки этого… этого мужчины. Он её на что-то настроит. Она уже на нас злится, а теперь ещё и… Его слова текли мимо, не цепляясь. Внутри у Гермионы было странное, холодное спокойствие. Она не знала, правильно ли поступила. Не знала, что вообще было «правильно» в этом кошмаре, где каждое решение било по тому, кого она пыталась защитить. Но одно она чувствовала с животной уверенностью: пока Роза здесь, под одной крышей с ним, она не сможет дышать. Да, ей отчаянно хотелось, чтобы он просто исчез. Испарился. Оставил их в покое с их шрамами и тишиной. Но она не могла. Не могла лишить Розу отца, каким бы тот ни был. Этот внутренний разрыв — между желанием защитить и чувством долга, между ненавистью и остатками какой-то больной привязанности — разрывал её на части. Но сейчас, глядя на его фигуру, отражающуюся в тёмном стекле окна, она чувствовала не страх, а усталую, кристальную ясность. И решимость. Машина Драко скрылась из виду. Гермиона медленно, будто давая себе последнюю отсрочку, отвернулась от окна. Она услышала, как Рон что-то ещё говорит, его голос стал требовательнее. Она закрыла дверь, и щелчок замка прозвучал в тишине квартиры не просто как физическое действие, а как символическое. Он отсек внешний мир. Оставил их один на один. Гермиона повернулась к нему. Она больше не съёживалась, не отводила взгляд. Она стояла прямо, её плечи были расправлены, а во взгляде, который она устремила на бывшего мужа, не было ни страха, ни мольбы. Была только тяжёлая, готовая к бою решимость. Они сидели за кухонным столом, как две стороны на переговорах. Чашка остывшего чая Гермионы служила ей буфером, за который можно было спрятать дрожащие руки. Рон сидел напротив, его поза была нарочито открытой, руки лежали на столе ладонями вверх — жест, призванный демонстрировать безобидность. — Я не прикасался к алкоголю уже два года, Герми, — говорил он, и его голос звучал тихо, с какой-то новой, непривычной сдержанностью. — Я ходил на группы. Понял многое о себе. Я… изменился. По-настоящему. Гермиона молча смотрела на него, пытаясь найти в его глазах привычную ложь, игру, манипуляцию. Но там была какая-то… усталая ясность. Синяки под глазами, морщины у рта, которых раньше не было. Он выглядел не просто постаревшим, а прошедшим через что-то. И это смущало её, подрывало все её защиты. Она не хотела верить. Верить было опасно. — Помнишь, как мы встретились? — он продолжал, и в его голосе прозвучала тёплая, ностальгическая нотка. — В школе… Ты спорила с кем-то о политике, а я просто смотрел на тебя и думал, какая ты яркая. А потом наш первый поход в кино? Ты просидела весь фильм, разбирая сюжетные дыры. — Он слабо улыбнулся. — Я скучал по этому. По тебе. По нам. По нашей семье. И я… я теперь понимаю, как был неправ. Как всё испортил. Просто… испугался. Не справился. Его слова, эти картины из прошлого, которые когда-то были наполнены светом, а теперь казались лишь чёрно-белыми снимками из другой жизни, били точно в цель. В них была боль. Её боль. — Рон, — её собственный голос прозвучал хрипло. — Я… я рада, если ты справился со своими демонами. Искренне. Но я… — она сделала глубокий вдох, — я не готова. Не готова снова быть с тобой. Он кивнул. — Я понимаю. Я не требую. Я просто… хочу возможности. Шанса. Чтобы навещать вас. Чтобы заново выстроить общение с Розой. Она… она сейчас так на меня злится. И она права. Я хочу это исправить. Если ты позволишь. Гермиона смотрела на него, и впервые за этот вечер в его глазах, когда он говорил о дочери, она увидела собственнический огонёк. — Ладно. Ты можешь навещать. Но всё будет только так, как скажу я. И если Роза захочет тебя видеть. Понятно? — Понятно, — он ответил быстро, и эта его готовность подчиниться её условиям была для неё новой, непривычной и тревожной.