Лучик солнца

Гермиона стояла перед зеркалом в ванной, вцепившись пальцами в холодный край раковины. Она смотрела на своё отражение — красные, опухшие веки, мокрые дорожки от слёз на щеках, растрёпанные волосы. Внутри всё дрожало, но она заставила себя сделать глубокий вдох, а потом ещё один. Она должна быть сильной. Она умылась ледяной водой, промокнула лицо полотенцем, собрала волосы в тугой, аккуратный пучок. Слёзы вытерла, но красные пятна на веках не скрыть. И ладно. Роза должна видеть, что мама тоже плачет, но что мама всё равно остаётся рядом. Она спустилась вниз, стараясь ступать ровно, хотя ноги подкашивались. Голоса доносились с кухни. Драко, Скорпиус и Роза о чём-то негромко говорили, кажется, Скорпиус рассказывал какую-то историю, а Роза коротко отвечала. Как только Гермиона вошла, разговор оборвался, словно ножом отрезало. Три пары глаз поднялись на неё. — Оставьте нас, пожалуйста, — тихо, но твёрдо сказала Гермиона. — Нам с Розой нужно поговорить. Наедине. Драко кивнул, положил ладонь на плечо Скорпиуса, и они бесшумно вышли. Тишина на кухне стала густой, почти осязаемой. Гермиона села напротив дочери, и между ними на столе остывали две недопитые кружки чая. Роза смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых плескалась паника. — Мам, что случилось? — её голос дрогнул. — Ты какая-то… нервная. Всё хорошо? Гермиона сжала руки под столом, чувствуя, как пальцы предательски трясутся. Она не знала, с чего начать. Как подобрать слова к тому, что разрывало ей сердце? — Рози… — начала она, и голос её сорвался. Она сделала вдох. — Нам нужно поговорить. — О чём? — Об отце. — Гермиона смотрела прямо в глаза дочери. — О твоём отце. Скажи мне… какие у вас на самом деле отношения? Роза замерла. Всё её лицо, обычно такое живое и выразительное, превратилось в каменную маску, но Гермиона видела, как дрогнули её губы, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стола. — Я не хочу, чтобы он был в нашей жизни, — выдохнула Роза, и у Гермионы перехватило дыхание. — Рози, — Гермиона подалась вперёд, её голос дрожал, но был полон той самой материнской решимости, которую она так отчаянно пыталась в себе взрастить. — Если ты хочешь мне что-то рассказать… ты можешь. Я хочу знать правду. Какой бы она ни была, и что бы ты ни сказала, я буду на твоей стороне. Всегда. Слышишь? Всегда. Глаза Розы наполнились слезами, её губы задрожали, и она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. — Ты… ты уже что-то знаешь? — прошептала она. И в этом тихом, полном ужаса вопросе для Гермионы всё стало ясно. Всё, чего она боялась, все чудовищные догадки, от которых она отмахивалась, всё это было реальностью. Гермиона рванулась вперёд, схватила дочь и прижала к себе, вцепившись в её плечи, в её волосы, не давая отстраниться. Роза сначала окаменела, а потом сломалась. Рыдания, громкие, болезненные, разрывающие, вырвались из её груди, и она уткнулась лицом в мамину рубашку, как маленькая девочка, ищущая защиты от ночного кошмара. — Почему? — задыхалась Гермиона, слёзы текли по её лицу, капая на макушку дочери. — Почему ты мне ничего не сказала? Рози, почему? — Я бо-боялась, — Роза захлёбывалась словами. — Он говорил, что ты не поверишь… что я сама виновата… что ты выгонишь меня… Я так испугалась, мама… — Тише, тише, — Гермиона гладила её по голове, по спине, целовала её волосы, шептала что-то бессвязное, утешающее. — Я здесь. Я рядом. Ты слышишь меня? Я никогда, никогда не дам тебя в обиду. Никому. Ни за что. Ты моя девочка. Ты самое главное, что у меня есть. Я никому не позволю тебя тронуть. Больше никогда. — Мама… — Я рядом, моя девочка… Гермиона медленно отстранилась, чувствуя, как дрожат её пальцы. Она заставила себя разжать объятия, встать, дойти до кухонной стойки. Стаканы. Вода. Её руки тряслись так сильно, что вода расплёскивалась по столешнице, но она не замечала. Она поставила один стакан перед Розой, другой взяла сама и села напротив. В горле пересохло. Она сделала глоток, но вода показалась безвкусной. Ей было жутко. Жутко до тошноты, до холодного пота на спине, но она понимала: то, что сейчас чувствует она, лишь тысячная доля того, что годами носила в себе её дочь. — Рози, — её голос прозвучал хрипло, но она заставила себя говорить ровно. — Расскажи мне. Всё. Пожалуйста. Роза смотрела в свой стакан, не поднимая глаз, её пальцы обхватили стекло так, будто это был спасательный круг. — Мне было… двенадцать, — начала она, и каждое слово давалось ей с усилием, будто она вытаскивала из горла осколки стекла. — Или около того, я уже не помню точно. Всё… всё началось не сразу. Она замолчала. — Сначала он просто… обнимал меня, и обычно это было дольше, чем нужно. А потом… — её голос сорвался. — Его руки… они оказывались там, где не должны были. Он делал вид, что случайно. Гладил меня по… — она не договорила, сжав губы в белую ниточку. — Груди… Попе… Или там. Гермиона чувствовала, как внутри неё всё умирает. Каждое слово было ударом ножа, но она не шевелилась, не перебивала. — Когда ты уходила из дома… — продолжила Роза, и её голос стал тише, почти безжизненным. — Я шла в ванную, а он обязательно через минут пять-десять заходил следом. Говорил, что ему нужно помыть руки или взять полотенце. Хотя у нас есть ванная в спальне. Он стучал и стучал, пока я не открывала, а потом просто стоял там и смотрел, делал что-то медленно, специально тянул время. Она сделала глоток воды. Рука дрожала, и вода плескалась через край. — А потом… ночью. Он приходил по ночам. Сердце Гермионы остановилось. Воздух в лёгких превратился в лёд. — Сначала я думала, что сплю. Просыпалась, а он стоит у кровати, и говорил, что проверяет, укрыта ли я. А потом… — Роза сглотнула. — Потом он начал фотографировать. На телефон. Сначала просто ноги, а я ничего не понимала и делала вид, что сплю. Я боялась открыть глаза. А потом… он начал меня раздевать. Медленно, аккуратно, видимо чтобы случайно не разбудить меня. Сначала кофту, потом… — она не договорила, её голос захлебнулся слезами. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри неё что-то безвозвратно ломается, но она не могла позволить себе сломаться сейчас. Не перед дочерью, которая наконец-то решилась говорить. — Раз в неделю, — прошептала Роза. — Точно. Иногда чаще. Я считала дни. — Рози… — Гермиона не выдержала, подалась вперёд. — Ты можешь остановиться. Мы можем… — Нет, — Роза подняла на неё глаза, красные, опухшие. — Ты должна знать. Всё. Чтобы ты поняла, какой он. Какой он на самом деле. Она сделала ещё один глоток воды и продолжила. Голос её стал ровнее, но в этой ровности было что-то страшное, отрешённость человека, который рассказывает не свою историю. — Когда я стала старше, он начал предлагать… фотосессии. Говорил, что я красивая, что такие снимки нужны для портфолио. Предлагал чтобы я полностью разделась. Я отказывалась, а он злился. Кричал, что я неблагодарная, что он старается для меня, а я… Она замолчала, сжимая стакан так, что, казалось, стекло сейчас треснет. — А ещё… когда ты уходила на работу, он просил меня будить его. Говорил, что не слышит будильника. Я заходила, а он лежал голый. Делал вид, что спит. Я стояла и пыталась его тормошить, будить, чтобы ыон проснулся. Иногда это длилось и десять и минут и двадцать, и мне всё время приходилось смотреть на его пенис, потому что он был на виду. Гермиона чувствовала, как её желудок сжимается в тугой узел. Она хотела закричать, разбить этот стакан об стену, побежать и найти его и сделать с ним то, что он заслуживал. — А потом… — голос Розы стал совсем тихим, почти неслышным. — Он попросил делать ему массаж. Сказал, что у него болит спина. И он… он полностью раздевался. Ложился на кровать, и говорил, чтобы я не стеснялась. Он просил массировать сначала спину, потом ноги и в конечном итоге, я гладила возле его промежности и видела как он возбуждался от моих рук. Он никогда не просил его трогать именно там, но я всё равно знала, что мы делаем что-то неправильное. Он говорил, что это наш маленький с ним секрет и что ты всё знаешь и в этом ничего такого нет. Она снова заплакала. Беззвучно, крупными слезами, капающими прямо в стакан с водой. — Мне так стыдно, мама, — прошептала она. — Я думала, это я виновата. Я думала, если бы я была сильнее, если бы я сразу сказала тебе… Может, он бы остановился. Может, ты бы не страдала столько лет. Прости меня. Прости меня, пожалуйста. Гермиона сломалась. Она упала на колени перед стулом дочери, обхватила её лицо руками и прижалась лбом к её лбу. Их слёзы смешались. — Ты ни в чём не виновата, — выдохнула она, задыхаясь от рыданий. — Слышишь меня? Ни в чём. Это он. Только он. Ты ребёнок. Ты моя девочка. И я… я никогда себе не прощу, что не видела, что не защитила тебя. — Мама… — Я всё исправлю, — твёрдо сказала Гермиона, отстраняясь и глядя дочери прямо в глаза сквозь пелену слёз. — Я не знаю как, но я всё исправлю. Он больше никогда к тебе не прикоснётся. Никогда. Ты поняла? Я обещаю тебе. Мы справимся. Вместе. Ты и я. Мы со всем справимся.