Лучик солнца

Гермиона закрыла дверь квартиры, и щелчок замка прозвучал в тишине особенно гулко. Она прислонилась спиной к двери, выдохнув напряжение долгого рабочего дня. Тишина. Ни музыки из комнаты Розы, ни звука телевизора. Только часы мерно тикают в коридоре. Роза отпросилась остаться у Скорпиуса, Драко, как ни странно, был не просто не против, а, кажется, даже обрадовался, и Гермионе ничего не оставалось, как разрешить. И сейчас, в этой пустой, гулкой тишине, она вдруг почувствовала себя… потерянной. Воздуха не хватало, стены давили, одиночество навалилось тяжёлым, мокрым одеялом. И прежде чем она успела подумать, прежде чем рациональная часть мозга включилась и сказала «это глупо», её рука сама потянулась к телефону. Пальцы нашли номер Драко, и она нажала вызов. — Алло? — его голос прозвучал чуть удивлённо, но тепло. — Драко, — выпалила она, чувствуя, как щёки заливает краска от собственной смелости. — Я… ты не против, если я тоже приду на ужин? Я понимаю, что неожиданно, просто Розы нет дома и я подумала… На том конце провода она услышала, как он прикрыл трубку рукой и крикнул куда-то в сторону: — Ребята! Мама Розы хочет присоединиться к ужину. Не против? Приглушённые голоса, радостный возглас Розы и что-то одобрительное от Скорпиуса, донеслись до неё, а потом Драко снова заговорил в трубку, и в его голосе звучала улыбка: — Они говорят, что будут только за, и я тоже. Приезжай, мы будем ждать. Тепло разлилось внутри неё, согревая те уголки души, которые давно уже остыли. Она улыбнулась в пустоту прихожей. — Я скоро. Спасибо. Она почти побежала в свою комнату, быстрее переодеться, смыть с себя усталость, прийти в себя. В голове уже крутились мысли: что надеть, не слишком ли нарядно, а вдруг он подумает… Она толкнула дверь спальни и замерла на пороге. Что-то было не так. Воздух в комнате казался другим. Чужим. Тревожным. Она не могла понять, что именно, но инстинкт, древний и животный, заставил её замереть и прислушаться. А потом из темноты, из угла у окна, выступила фигура. Рон. Он стоял, прислонившись к стене, и его глаза, холодные и пустые, были прикованы к ней, а на его губах играла кривая, хищная усмешка. — Куда-то собралась, дорогая? — произнёс он. Гермиона вскрикнула, когда его пальцы впились в её локти с такой силой, что, казалось, кости сейчас хрустнут. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он был сильнее. Намного сильнее. — Пусти! — закричала она, но он лишь усмехнулся, приблизив своё лицо к её. — Ты думала, я позволю тебе просто так уйти? Думала, я позволю тебе забрать мою дочь и жить с этим… с этим Малфоем? — его голос шипел, как змея. — Ты разрушила мою семью, Гермиона. Ты! Первый удар пришёлся в скулу. Голова резко мотнулась в сторону, в глазах вспыхнули искры. Она попыталась закричать снова, но второй удар, в живот, выбил из лёгких весь воздух. Она согнулась, хватая ртом воздух, но он схватил её за волосы и с силой оттащил от двери. — Это ты виновата! — орал он, швыряя её в стену. — Ты и твоя грязная дочь! Вы меня довели до этого! Я был хорошим мужем, хорошим отцом, пока вы не начали… Он не договорил. Нога в тяжёлом ботинке впечаталась ей в ребра. Гермиона услышала хруст и почувствовала ослепительную боль, разрывающую грудную клетку. Она упала на пол, пытаясь закрыть голову руками, но это не помогало. Удары сыпались градом. По спине, по бокам, по ногам. Он бил её с какой-то животной, безумной яростью, выплёскивая всё дерьмо, что копилось в нём годами. — Ты всегда была слишком умной, да? — он пнул её по рёбрам, и она закричала. — Всегда смотрела на меня свысока! Думала, что лучше меня! А теперь посмотри на себя! Посмотри, что ты со мной сделала! Кровь заливала лицо, капала на пол, смешиваясь с пылью. Гермиона уже не кричала, только всхлипывала, скуля, как побитая собака, пытаясь сползти в угол, укрыться, исчезнуть, но он следовал за ней. Он схватил её за воротник блузки, рванул вверх, прижимая к стене. Её голова безвольно мотнулась, оставляя на обоях кровавый след. Он занёс кулак для нового удара, глядя в её залитое кровью, распухшее лицо, и в его глазах плясало безумие. — Ты никуда не пойдёшь, — прошипел он. — Ни к какому Малфою. Ты моя. Ты навсегда моя. — Я вызову полицию. — захрипела она. — Уйди. — Полицию? — переспросил он, и в его голосе зазвучала издевательская нотка. — И что ты им скажешь? Что твой бывший муж пришёл поговорить о дочери? Это не преступление, Гермиона. А потом… Ты просто упала, и я тебя спас. — Ты вломился в мой дом, — её голос окреп. — Убирайся. — Я пришёл навестить свою жену, — спокойно возразил он, но в этом спокойствии чувствовалась угроза. — Мы должны всё вернуть, Гермиона. У нас была хорошая семья. У нас была дочь. Я хочу всё исправить. Эти слова стали последней каплей. Всё, что копилось годами, страх, боль, ненависть, отвращение, выплеснулось наружу. Она закричала, и её крик был полон такой ярости и боли, что, казалось, стены задрожали: — Хорошая семья?! Ты называешь это хорошей семьёй?! Если бы у нас была хорошая семья, стал бы ты домогаться собственной дочери?! Рон замер. Его лицо, искажённое злобой, вдруг стало абсолютно пустым. Он отшатнулся, будто она ударила его. — Что? — переспросил он тихо, почти шёпотом. — Что ты сказала? — Ты слышал, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как адреналин придаёт ей сил. — Роза рассказала мне всё. Всё, что ты делал с ней. Все эти годы. Ты чудовище, Рон. На мгновение повисла мёртвая тишина. — Это ложь! — взревел он, брызгая слюной. — Кто тебе сказал?! Эта маленькая дрянь всё выдумала! Она всегда была против меня, с самого начала! Это ты настроила её против меня! Снова удар, она попыталась встать, но его нога в тяжелом ботинке врезалась ей снова в рёбра. — Я тебя спрашиваю, кто тебе сказал?! — орал он, пиная её по ногам, по спине. — Кто посмел обвинять меня?! Она пыталась закрыться, свернуться в клубок, но удары сыпались градом. По лицу, по голове, по телу. Кровь заливала глаза, мешая видеть, во рту было солёное железо. — Это ты виновата! — кричал он, и его голос доносился будто издалека, сквозь звон в ушах. — Ты не умела быть женой! Ты не умела быть матерью! Вы обе меня довели! Это вы во всём виноваты! Он схватил её за волосы и с силой ударил головой об пол. Мир взорвался миллионом искр, а потом начал меркнуть. — Я тебя уничтожу, — прошипел он, наклоняясь к её лицу. — И твою дочь. И этого твоего Малфоя. Вы все пожалеете, что перешли мне дорогу. Гермиона открыла глаза, залитые кровью, и сквозь мутную пелену увидела его. Он стоял над ней, занеся кулак для нового удара, и в его глазах была пустота. Абсолютная, бездонная пустота. И вдруг её пальцы нащупали что-то холодное и гладкое. Ваза. Тяжёлая, керамическая ваза, которую Роза купила на школьной ярмарке и так гордилась. Она всегда стояла на полу у двери. Гермиона не думала. Инстинкт выживания, древний и животный, толкнул её руку, она схватила вазу и со всей силы, собрав остатки сил, обрушила её на голову Рона. Глухой, страшный звук, и ваза разбилась, осколки брызнули в стороны. Рон замер на секунду, его глаза расширились от неверия, а потом он тяжело рухнул на пол, зажимая рукой окровавленный висок. Гермиона не стала ждать пока он сообразит, она рванулась в коридор, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. Лёгкие горели, рёбра пронзала дикая боль, но она бежала к входной двери. К свободе. К помощи. — Сука! — заорал он сзади. — Куда ты собралась, мразь?! Она уже почти коснулась ручки двери, когда удар в спину сбил её с ног. Нога Рона впечаталась в поясницу, и она рухнула лицом в пол, захлебнувшись криком боли. Воздух вышел из лёгких, в глазах потемнело. Он схватил её за лодыжки и потащил обратно, волоком по грязному полу, мимо осколков, мимо кровавых следов. Она царапала пол ногтями, пытаясь за что-то уцепиться, но силы оставляли её. Они влетели в кухню. Он швырнул её, как тряпичную куклу, в один угол, потом подскочил, схватил за волосы и ударил головой о столешницу, потом в другой угол, её тело билось о стулья, о стены, об пол. Последний бросок и она всем телом рухнула на электрическую плиту. Холодная сталь обожгла спину, и она попыталась отползти, но он навалился сверху, прижимая её к плите. — Думала, убежишь, шлюха? — прохрипел он, и его лицо, перекошенное яростью, было в сантиметре от неё. — Думала, я позволю? Одной рукой он держал её за горло, другой потянулся к панели управления. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Конфорки начали накаляться, засветились алым. Дикий жар ударил в спину. Сначала просто тепло, потом невыносимое, обжигающее пламя, прожигающее тонкую ткань блузки, плавящее кожу. Гермиона закричала. Закричала так, как не кричала никогда в жизни… От нечеловеческой боли, от ужаса, от осознания, что сейчас она умрёт здесь, на этой плите, под этим чудовищем. Но сквозь боль, сквозь тьму, застилавшую глаза, вдруг возник образ. Роза. «Всё будет хорошо. Я защищу тебя. Я всегда буду рядом». Рука, слепая и отчаянная, метнулась в сторону. Её пальцы нащупали что-то холодное и острое на столешнице. Нож. Большой, кухонный нож, которым она резала хлеб сегодня утром. Она не думала, не видела, а просто размахнулась и со всей силы, с последним криком, в котором смешались боль, отчаяние и материнская ярость, вонзила лезвие куда-то в бок Рона. Он замер. Его глаза выпучились, рот открылся в беззвучном крике, а хватка на горле ослабла. Он медленно, будто в замедленной съёмке, отшатнулся, уставившись на рукоятку, торчащую из его живота. Кровь хлынула потоком, заливая его руки, её руки, пол, плиту. Он схватился за живот, пошатнулся и рухнул на колени, глядя на неё с неверием и ужасом. Гермиона сползла с плиты, оставляя куски обожжённой кожи на раскалённой поверхности. Она стояла на четвереньках, тяжело дыша, глядя, как он заваливается на бок и затихает.