Лучик солнца

Дверь в дом была не заперта. Драко распахнул её, и его тут же накрыло липким, животным ужасом, который он не чувствовал никогда в жизни. В прихожей всё было перевёрнуто вверх дном: разбитая ваза, осколки, тёмные пятна на полу, которые он боялся даже осознавать. — Гермиона! — крикнул он, но тишина ответила ему тяжёлым молчанием. — Гермиона! Он рванул вглубь квартиры, перешагивая через обломки, скользя по лужам, и влетел на кухню. И мир остановился. На полу, в луже крови, распластался Рон Уизли. Его лицо было бледным, почти белым, глаза закрыты, а из живота торчала рукоятка ножа. Он не шевелился. Не подавал признаков жизни, но Драко не смотрел на него. Он смотрел дальше. Гермиона лежала у стены, скрючившись, в неестественной позе. Её лицо было залито кровью, волосы слиплись в грязные пряди, одежда разорвана. Она не двигалась. Не дышала. Она была неподвижна, как кукла, которую сломали и выбросили. — Нет… — выдохнул он, бросаясь к ней. Он упал на колени рядом, схватил её за плечи, осторожно, боясь сделать больно, но она не реагировала. — Гермиона! Слышишь меня?! Открой глаза! Она не отвечала. Её лицо было холодным, а голова безвольно откинулась набок. Дрожащими руками он нащупал её запястье. Ничего. Только холодная, неподвижная кожа. Он прижал пальцы к шее, к сонной артерии. Сердце бешено колотилось от страха, но под пальцами пульса не было. Или он просто не мог его нащупать от паники? — Дерьмо, дерьмо, дерьмо… — забормотал он, вытаскивая телефон. Пальцы скользили по экрану, не слушались, но он заставил себя набрать 112. Голос оператора прозвучал отстранённо, будто издалека. — Служба спасения. Что случилось? — Женщина, её избили, она не дышит, пульса нет! — выпалил он, пытаясь говорить чётко. — Адрес… Он продиктовал адрес, ответил на вопросы, и наконец голос в трубке стал чётким, командным: — Слушайте меня внимательно. Положите её на спину на твёрдую поверхность. Освободите дыхательные пути. Начинайте непрямой массаж сердца. Я буду считать. Драко опустил телефон, включив громкую связь, и развернул Гермиону на спину. Её голова безвольно мотнулась, и он увидел всю глубину побоев — разбитые губы, распухшие веки, синяки, переходящие один в другой. У него перехватило дыхание, но он заставил себя действовать. — Руки положите на центр грудной клетки, — командовал голос из динамика. — На счёт… раз, два, три, четыре… Он начал давить. Слишком сильно? Слишком слабо? Он не знал. Он просто давил, считая про себя, чувствуя, как её рёбра прогибаются под его ладонями. — Продолжайте. Не останавливайтесь. Он давил. Раз за разом. Её лицо было таким бледным. Он давил и молился всем богам, в которых не верил. — Ещё… ещё… не останавливайтесь… Казалось, прошла вечность, когда наконец раздалась сирена, потом топот по лестнице, и в дом ворвались люди в форме. Кто-то мягко, но твёрдо отодвинул его в сторону, и руки специалистов заменили его. Чёткие команды, приборы, провода. — Есть пульс! Слабое дыхание! Давайте носилки! Драко стоял, глядя, как они укладывают её на каталку, подключают к капельнице, закрывают кислородной маской. Её лицо было всё таким же бледным, но теперь, когда они что-то делали, в этом была надежда. Он побежал за ними, когда каталку выкатили в коридор. — В машину! Быстро! На улице он попытался запрыгнуть в скорую, но врач, молодой парень с усталым лицом, преградил ему путь. — Извините, в машину могут сесть только родственники. Вы… — Я её друг! — рявкнул Драко, и его голос прозвучал так, что медик на секунду отшатнулся. Он сжал зубы, чувствуя, как внутри всё кипит от ярости и страха. — Послушайте меня, — сказал он, и в его голосе зазвучала такая сталь, что врач невольно замер. — В моей квартире осталась её дочь. Ей семнадцать. Если я не поеду с вами, кто скажет ей, что случилось с матерью? Вы хотите, чтобы она увидела это? Чтобы она видела в таком состоянии свою маму? Медик посмотрел на него долгую секунду, потом кивнул и отступил. — Залезайте. Быстро. Драко вскочил в машину, и дверь захлопнулась. Сирена взвыла, и они рванули с места. Он сидел на жёсткой скамейке, глядя, как врачи колдуют над Гермионой, как её лицо, бледное и измученное, мелькает в свете приборов. Он взял её руку, холодную и неподвижную, и сжал в своей. — Держись, — прошептал он. — Ты слышишь меня? Держись. Я здесь. Я рядом. Ты не одна. Не смей умирать, слышишь? Не смей.