Лучик солнца

Гермиона шла за ним по широкой, вымощенной светлым камнем дорожке, и каждый шаг отдавался в висках тупой пульсацией. Босые ноги ступали по холодной, гладкой плитке, и она чувствовала каждую трещинку, каждый шов. Руку сжимали его тёплые, надёжные пальцы, и он не отпускал её ни на секунду, будто боялся, что она растворится в воздухе. Гермиона подняла голову и замерла. Дом был огромным. Не просто большим — величественным. Современная архитектура, огромные панорамные окна, ровные линии, идеальный сад, подсвеченный мягкими лампами. Всё здесь дышало порядком, достатком, спокойствием. Она никогда не была в таких домах. Никогда даже не мечтала. Она смотрела по сторонам, и внутри нарастало чужое, липкое чувство. Она не подходила этому месту. Со своей дешёвой одеждой, с грязными ногами, со своими бесконечными проблемами, с отцом-алкоголиком, который… она тряхнула головой, отгоняя мысли. Слишком много. Всё это слишком. Может, он просто жалел её? Может, это была та самая жалость, которую она ненавидела больше всего на свете? Он смотрел на неё сверху вниз, видел, какая она нищая, несчастная, сломленная, и просто… Она хотела верить, что между ними действительно что-то есть. Что то, что она чувствовала, когда он смотрел на неё, когда он держал её за руку, когда он притянул её к себе в машине и прошептал «не ври мне» — что это не было игрой, не было жалостью. Потому что она чувствовала. Чувствовала безумное, необъяснимое влечение к этому человеку. Чувствовала, как рядом с ним становится тихо и спокойно, как будто мир переставал рушиться хотя бы на мгновение. Они вошли в дом. Высокие потолки, мягкий свет, идеальный порядок. Пахло свежестью, чем-то цитрусовым, дорогим, а она стояла посреди этого великолепия в грязной футболке, в коротких шортах, босиком, с растрёпанными волосами и синяками на руках. Ей казалось, что её присутствие оскверняет этот дом, что она оставляет грязные следы на идеальном полу. Она хотела стать меньше, свернуться, исчезнуть. — Идем… Он повёл её дальше, на второй этаж, по широкой лестнице, мимо картин на стенах, мимо закрытых дверей. Она не спрашивала, куда они идут. Просто шла, как во сне. Он открыл дверь, и она сразу поняла, что это его комната. Запах. Тот самый, которым пахло от него. Древесный, тёплый, мужской. В комнате было темно, но он не включал свет, только провёл её дальше, к другой двери. — Прими душ, — сказал он, открывая дверь в ванную. Гермиона заглянула внутрь и снова потеряла дар речи. Белый мрамор, огромная ванна, сверкающие краны, полотенца, сложенные стопкой. — Вода горячая. Я оставлю одежду здесь, на пороге. Я буду внизу. Не побеспокою. Она смотрела на него, на эту идеальную ванную, на его лицо, такое спокойное, такое уверенное, и чувствовала, как внутри нарастает паника. — Мне не надо, — прошептала она, делая шаг назад. — Я… я лучше уйду. Правда. Я не хочу… — Гермиона, — он сказал это твёрдо, но мягко. Остановил её, не прикасаясь, просто голосом. — Ты дрожишь. Ты босиком шла по холодной земле. Тебе нужно согреться. Нужно прийти в себя. Она смотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я оставлю одежду здесь, — повторил он. — Я буду внизу, на кухне. Буду готовить ужин. Когда выйдешь, спускайся. Не торопись. Он сделал паузу. — Ты в безопасности, — сказал он тихо. — Мои родители в командировке. Здесь никто тебя не тронет. Обещаю. Гермиона стояла у огромной белоснежной ванны, глядя на блестящие хромированные краны, и чувствовала себя совершенно потерянной. Её пальцы дрожали, когда она потянулась к ручке. Горячая вода хлынула мощной струёй, и пар тут же начал подниматься к потолку. Гермиона подставила ладонь под поток и едва не заплакала. Вода была обжигающей, но она не чувствовала жара. Только это невероятное, почти нереальное тепло, которого её тело так давно не знало. В её доме горячая вода была роскошью. Отец почти никогда не платил за коммуналку вовремя, и зимой они мылись ледяной водой, дрожа и торопясь. Она привыкла. Научилась не замечать. А сейчас стояла и смотрела, как пар застилает зеркало, и чувствовала, как что-то сжимается в груди от этой простой, непозволительной роскоши. Она быстро разделась, бросив грязные вещи в угол, и забралась в ванну. Горячая вода обожгла кожу, но она не стала ждать, пока та остынет. Наоборот, подтянула колени к груди, обхватила их руками и села под струи, позволяя кипятку литься на голову, на плечи, на спину. Она сидела так, скрючившись в комочек, и смотрела, как вода стекает по её телу, унося с собой грязь, холод, страх. Она не знала, сколько прошло времени. Минуты, часы… Всё слилось в один тягучий, неподвижный поток. Потом она начала трогать баночки. Они стояли аккуратно на полочке у зеркала — стеклянные, тяжёлые, с непонятными надписями. Она открыла одну, понюхала. — Так вот чем ты пахнешь… Запах, который преследовал её всё это время. Запах, от которого у неё кружилась голова, когда он сидел рядом, когда притягивал к себе в машине. Она помыла голову его шампунем, пахнущим мятой и чем-то ещё. Потом долго сидела, глядя, как вода стекает по пальцам ног, и не могла заставить себя вылезти. Тепло было таким уютным, таким безопасным, но вода начала остывать, и она поняла, что пора. Она выключила кран, вытерлась пушистым, огромным полотенцем, пахнущим свежестью, и замерла перед дверью. В комнате было тихо. Она осторожно приоткрыла дверь и выглянула, но там никого не было. На кровати аккуратно лежала сложенная одежда. Она подобрала свои грязные вещи, скомкала их в плотный, жалкий комок и спрятала в угол, чтобы не видеть. Надела его серые, огромные штаны, они держались только на бёдрах, свисая мешками ниже колен. Футболка доходила до середины бедра, пахла тем же древесным ароматом. Она подкатала рукава, поправила волосы, которые всё ещё были влажными, и вышла в коридор. Она вошла на кухню и замерла на пороге. Драко стоял у плиты, повернувшись к ней спиной, и что-то помешивал в кастрюле. На столе уже стояли две тарелки, хлеб, масло. Он услышал её шаги, обернулся и замер. Секунду они просто смотрели друг на друга. Потом его взгляд скользнул по её лицу, по огромной футболке, по волосам, и что-то в его глазах изменилось. Гермиона почувствовала, как щёки заливает краска. Она стояла, сжимая подол его футболки, и чувствовала себя маленькой и неуклюжей. — Привет, — сказала она тихо. — Привет, — ответил он мягко. — Садись. Сейчас будет готово.

***

Они сидели за большим деревянным столом, и перед Гермионой стояла тарелка с пастой. Простой ужин — курица, томатный соус, базилик, но пахло так, что у неё снова заурчало в животе, и она почувствовала, как краснеет. Она сделала первый осторожный глоток, накручивая спагетти на вилку, и чуть не застонала от удовольствия. Тёплая, сытная, идеально приправленная. — Вкусно, — сказала она. — Очень вкусно. Ты хорошо готовишь. Драко, сидевший напротив, усмехнулся. — Привычка. Родители постоянно в командировках, в разъездах. Если бы я не научился готовить, давно бы уже питался одними бутербродами. Она подняла на него глаза, пытаясь представить его маленьким, одиноким в этом огромном доме, который сам себе готовит ужин. Получалось с трудом. Он всегда казался ей таким уверенным, таким защищённым, а сейчас рассказывал об этом просто, без жалобы, как о чём-то обыденном. — А ты? — спросил он, пододвигая к ней тарелку с салатом. — Тоже сама себе готовишь? — В основном, — ответила она, делая глоток воды. — Мама поздно приходит, так что… приходится. Она не стала говорить про отца. Они говорили о школе, о глупых учителях, о том, как она ненавидела историю искусств, а он физкультуру. Она смеялась, когда он рассказывал, как однажды на уроке чуть не залез на шкаф, спасаясь от ярости учителя. Он усмехался, когда она призналась, что помнит наизусть таблицу Менделеева и иногда прокручивает её в голове, когда не может уснуть. — Зачем? — спросил он, и в его голосе звучало искреннее любопытство. — Не знаю, — пожала она плечами. — Успокаивает. Когда всё идёт по порядку, когда есть чёткая структура… мир кажется менее хаотичным. Он смотрел на неё долгим, странным взглядом, и она почувствовала, как щёки начинают гореть. Она отвела глаза, уставилась в тарелку, накручивая уже давно остывшую пасту на вилку. — А ты? — спросила она, чтобы нарушить тишину. — Что тебя успокаивает? — Не знаю, — сказал он тихо. — Раньше думал, что ничего. А сейчас… Он не договорил, но она поняла. Или хотела понять. Внутри всё перевернулось, и она снова опустила глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Разговор перетекал из одного в другой, лёгкий, почти невесомый. Они смеялись над глупыми учителями, спорили о книгах, переходили на сарказм, и это было так естественно, так правильно, что Гермиона забыла обо всём. О том, что случилось сегодня. О том, что ей страшно. О том, что за окном уже давно ночь. Она заметила это, только когда часы на стене пробили двенадцать. Один, два, три удара — и она вздрогнула, очнувшись от этого странного, уютного забытья. — Мне… пора, — сказала она, но голос её дрогнул. Она не хотела уходить. Не хотела возвращаться в тот дом, в ту комнату, в ту жизнь. Она сидела и смотрела на него, боясь пошевелиться, боясь, что он скажет «да, пора», и этот вечер закончится, и она останется одна. Он смотрел на неё, и казалось, читал все её мысли. — Может посмотрим кино? — спросил он. — В гостиной, у камина. Я сейчас принесу попкорн, и можно посмотреть какой-нибудь фильм. — Ты уверен? — спросила она робко, борясь сама с собой. — Да, просто кино… И если ты захочешь домой, я тебя отвезу в любой момент. — Хорошо, — прошептала она. Они устроились на большом мягком диване в гостиной. Драко принёс огромную миску с попкорном, поставил её между ними, а потом достал откуда-то толстый клетчатый плед и накинул Гермионе на плечи, не спрашивая, хочет ли она. Она только плотнее закуталась, чувствуя, как ткань пахнет тем же древесным ароматом, что и его одежда. Драко сел на другой конец дивана, оставив между ними целую пропасть. Она понимала почему он так делал, но всё равно внутри кольнула досада. Он взял пульт, пролистал меню, выбрал первое попавшееся. На экране зазвучала знакомая музыка, поплыли титры, и Гермиона не удержалась от улыбки: — «Унесённые ветром»? Серьёзно? — А что? — он пожал плечами. — Классика. Ты же любишь классику. Она не стала спорить. Устроилась поудобнее, поджав ноги под плед, и уставилась на экран. Ретт Батлер улыбался своей наглой, обаятельной улыбкой, Скарлетт О’Хара что-то выкрикивала, но она почти не слышала слов. Все её чувства были настроены на него — на человека, сидящего в другом конце дивана. Она чувствовала его тепло, его запах, его присутствие. Слышала, как он дышит, как иногда шевелится, как берёт горсть попкорна, и миска тихо звенит. Ей казалось, что она сходит с ума. Фильм шёл своим чередом. Гермиона делала вид, что смотрит, но краем глаза следила за ним. Он тоже смотрел на экран, но иногда его взгляд скользил в её сторону. Она это чувствовала, это, и каждый раз внутри всё замирало. Проходили минуты. Она не заметила, как начала сползать по дивану, как её плечо оказалось ближе, чем раньше. Она не заметила, как он тоже сдвинулся. И только когда их локти почти соприкоснулись, она поняла, что они сидят рядом. Совсем рядом. Она почти не дышала. Смотрела на экран, где Ретт уходил в туман, но в голове не было ничего, кроме его дыхания. Так близко. Она могла бы повернуть голову, коснуться его плеча, заглянуть в глаза. Но не решалась. Фильм закончился. Экран погас, в комнате стало темно, только огонь в камине отбрасывал мягкие тени на стены. Гермиона сидела, не шевелясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В полумраке его лицо было совсем близко. — А я думал, будет интереснее, — прошептал он. — Столько шума из-за этого фильма, а он… ну, не знаю. Затянуто. Гермиона театрально закатила глаза. — Ты ничего не понимаешь. Это классика. Это история о выживании, о гордости, о том, как люди меняются и не меняются одновременно. — Она так и не добилась его, — заметил он. — Дочка умерла, Ретт ушёл. Хорошего мало. — Они бы никогда не смогли быть вместе, — сказала Гермиона, и её голос стал тише. — Они слишком разные. Слишком упрямые. Слишком много всего между ними было. Обстоятельства, гордость, страхи… Иногда любви недостаточно, чтобы всё преодолеть. Она замолчала, чувствуя, как эти слова повисают в воздухе, тяжёлые и ненужные. — Ты хочешь домой? — спросил он тихо. В горле встал ком. Она почти незаметно покачала головой. Он медленно выдохнул, как будто держал этот воздух в груди весь вечер. Потом его рука легла ей на плечо, притягивая ближе, и она оказалась прижатой к его боку. — Хорошо, — прошептал он и поцеловал её в макушку. — Просто отдохни. Гермиона закрыла глаза. Внутри было тихо. Не пусто, нет — тихо. Впервые за долгое время. Она чувствовала его тепло, его дыхание, его руки, которые медленно гладили её плечо. Где-то далеко потрескивали дрова в камине, за окном шумел ветер, а она лежала и не могла поверить, что этот вечер не закончился. Сознание медленно уплывало, и она не боролась. Только чувствовала, как его рука гладит её по волосам, как его дыхание становится ровнее, как где-то на границе сна и яви он шепчет что-то, чего она уже не разбирает.