Лучик солнца

Гермиона сидела в столовой, уставившись в тарелку с неаппетитной кашей, которую даже не пыталась есть. Она водила ложкой по поверхности, размазывая остывшую массу, и ничего не чувствовала. Ни голода, ни вкуса. Только пустоту и тупую, ноющую боль где-то в груди. Она вспоминала, как вбежала в пустую квартиру, отец, на её счастье, ещё не вернулся. Как смывала холодной водой следы слёз, унижения, его запаха с кожи. Как одевалась в свою обычную, невзрачную одежду, пряча под длинными рукавами синяки и память о той единственной ночи, когда она почувствовала себя в безопасности. А потом всё рухнуло. Как всегда. Реальность настигла её, разбила хрупкий сон, оставив с чувством, что она никогда не будет достойна ничего хорошего. Её место там, в холодной квартире, с пьяным отцом и вечным страхом, а не в его доме, не в его объятиях, не в его одежде, которая пахла им. — Привет. Она вздрогнула и подняла глаза. Рон уселся рядом, бесцеремонно отодвинув чью-то забытую сумку. — Ты чего такая бледная? Не выспалась? — Всё нормально, — ответила она ровно, отодвигая тарелку. — Просто… не голодна. Он начал что-то рассказывать о вчерашней игре, или что мать опять заставляет его мыть посуду. Слова лились рекой, но Гермиона почти не слышала. Она смотрела в окно, на серое утреннее небо, и думала о том, как хрупко счастье. Как легко оно разрушается одним ледяным голосом, одним презрительным взглядом. И как больно возвращаться обратно в свою реальность, зная, что есть другая, где тебе рады, где тебя держат за руку, где тебя… любят? Или только жалеют? Она уже не знала. Внезапно шум в столовой стал громче, и она подняла глаза. Драко стоял в дверях, оглядывая зал. Его взгляд метался от стола к столу, пока не нашёл её. Он выглядел потерянным, растерянным, и от этого у неё сжалось сердце. — Мне пора, — быстро сказала она Рону, но тот уже тоже поднялся, уловив её панику. — Гермиона, что случилось? — спросил он, хмурясь. — Нам нужно поговорить, — сказал Драко, остановившись напротив. — Нет, — отрезала она, не глядя на него. — Нам не о чем говорить. — Слышал, Малфой? — Рон шагнул вперёд, заслоняя её. — Ей не о чем с тобой разговаривать. Отвали. — Это не твоё дело, Уизли, — холодно ответил Драко, но его взгляд был прикован к Гермионе. — Пожалуйста, — сказал он тише. — Я должен объяснить. — Я сказала, нет, — её голос дрожал, но она заставила себя говорить твёрдо. — Уходи, Драко. — Ты слышал? — Рон повысил голос. — Она сказала уйти. Так что проваливай, пока я не… — Замолчите оба! — выкрикнула она, чувствуя, как внутри всё закипает. Она не знала, что делает. Не думала. Просто схватила Рона за воротник рубашки, притянула к себе и поцеловала. Его губы были сухими и твёрдыми, он не ожидал, не сразу понял, что происходит, а она целовала его, закрыв глаза, и чувствовала, как внутри что-то ломается. Окончательно. Бесповоротно. Когда она открыла глаза, Драко уже не было. — Гермиона… — начал Рон, ошеломлённый, но она не слушала. Она смотрела на дверь, в которую вышел Драко, и чувствовала, как по щеке скатывается одна-единственная, предательская слеза.

***

Он вылетел из столовой, не помня, как оказался на ногах, не чувствуя ни толпы, расступавшейся перед ним, ни гулких ударов собственного сердца, которое, казалось, пробивало грудную клетку изнутри. Коридоры школы мелькали перед его глазами размытыми пятнами — белые стены, серые тени, холодный свет ламп, и всё это сливалось в одну тошнотворную, бесконечную полосу, по которой он нёсся, сам не зная куда. Горечь заполнила его целиком, каждую клетку, каждую вену, каждый закоулок воспалённого, пульсирующего сознания. Она была везде: на языке, на губах, которые всё ещё помнили её имя, в груди, где только что теплилась надежда, а теперь зияла чёрная, кровоточащая рана. Драко не мог думать. Вернее, мысли были, но они не слушались, не складывались в логические цепочки, а метались, как стая испуганных птиц, бьющихся о стены тесной клетки. Он вспомнил её лицо в тот момент, когда она притянула к себе Уизли… Уизли, которого он всегда презирал, который не стоил и мизинца её, который никогда не поймёт, какая она на самом деле, и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Её губы на его губах. Чужие, предательские, неправильные. И он знал, что виноват сам, потому что это он стоял и молчал, когда его мать вылила на неё ледяное презрение, это он не посмел крикнуть ей вслед, остановить, объяснить, что не всё потеряно. Он предал её своим молчанием, а она отплатила той же монетой, и в этой ситуации нельзя было понять, кто прав, кто виноват, и было ли вообще это важно теперь. Драко почти добежал до выхода, до спасительной парковки, где его ждала машина, где можно было запереться и просто сидеть, глядя в никуда, и чувствовать, как мир рушится. Но ноги, словно повинуясь какому-то иному, глубинному инстинкту, который был сильнее разума, вдруг замедлили бег, свернули в сторону и понесли его не к стеклянным дверям вестибюля, а в противоположную часть школы. Стадион. Поле, по которому она когда-то бегала на физкультуре, смеясь и не глядя под ноги, а он смотрел на неё с трибун и думал, что она похожа на ветер… свободный, неуловимый, невозможный для поимки. Он вышел к стадиону и замер. Вдалеке, у самого края беговой дорожки, стремительно удаляясь от него, мелькнула знакомая фигура — растрёпанные каштановые волосы, серая школьная форма, плечи, ссутуленные под тяжестью невидимого груза. Её походка была резкой, рваной. И он побежал. Не думая, не рассуждая, не давая себе времени на сомнения. Он догнал её у самых раздевалок, когда она уже протянула руку к двери, и схватил за запястье крепко, почти больно, боясь, что если отпустит, то потеряет навсегда. Она вскрикнула от неожиданности, обернулась, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то, но он не дал ей опомниться. Он просто потянул её за собой, толкнул дверь и затащил внутрь полупустой раздевалки, где пахло сыростью, старыми полотенцами, но сейчас это не имело никакого значения. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной, загораживая выход, и только тогда понял, что не знает, что скажет. Зачем привёл. Чего хочет. Драко просто смотрел на неё… — Драко, какого черта? — возмутилась она. Да. Он точно знал чего он от нее хотел. Он прижал её к стене… Не так, как делал это раньше с другими, не так, как его учили обращаться с теми, кто слабее и кто не заслуживает даже капли уважения, а так, как прижимают к себе единственное спасение в тонущем мире, отчаянно, бережно. Ладони легли на её плечи, пальцы впились в тонкую, почти прозрачную ткань школьной формы, и он физически ощущал, как под его руками дрожит её тело и он знал, что эта дрожь не от холода, не от страха перед ним, а от чего-то гораздо более глубокого и неуправляемого, от того самого, что заставляло и его сердце биться с такой силой, будто оно хотело вырваться из грудной клетки и упасть к её ногам. — Прости меня, — выдохнул он, и его голос, низкий, хриплый, почти сломанный, прозвучал в тишине раздевалки как самая искренняя молитва, которую он когда-либо произносил в своей жизни, хотя никогда не верил ни в бога, ни в высшие силы, ни во что, кроме денег, статуса и холодного блеска семейного серебра. — Прости за всё, что было в прошлом — за каждое грубое слово, за каждый презрительный взгляд, за каждую минуту, когда я смотрел на тебя и думал, что ты — всего лишь никчёмная девчонка из ниоткуда, недостойная даже моего внимания, тогда как на самом деле именно ты была единственной, кто стоил чего-то в этом лицемерном, прогнившем мире. Прости за всё, что происходит сейчас — за то, что не посмел крикнуть тебе вслед утром, за то, что не бросился за тобой сразу, за то, что позволил своим страхам и своей трусости встать между нами, когда нужно было просто взять тебя за руку и сказать, что всё будет хорошо, что я рядом, что я никому не дам тебя в обиду, даже собственной матери. Прости за всё будущее — за все ошибки, которые я ещё совершу, за все слова, которые скажу не подумав, за все дни, когда я буду молчать, когда нужно кричать, или кричать, когда нужно просто обнять и закрыть собой от всего мира, потому что я знаю, что буду ошибаться, я буду спотыкаться, я буду снова и снова падать, но одно я обещаю тебе с полной, абсолютной, бесповоротной уверенностью — я никогда, слышишь меня, никогда, ни за что на свете не хотел обидеть тебя по-настоящему, и всё, что делал до сих пор, было лишь жалкой попыткой защитить себя от той пугающей силы, которую ты имеешь надо мной, сам того не зная. Она смотрела на него, и по её щекам текли слёзы и он чувствовал, как у него разрывается сердце на миллион осколков, потому что знал, он тоже был причиной некоторых из них, пусть и не напрямую, но своей трусостью, своим молчанием, своей неспособностью вовремя сказать то, что сейчас рвалось из него наружу. Он поднял руки и осторожно, будто касался самого хрупкого, самого драгоценного, что было в его жизни, взял её лицо в свои ладони и большими пальцами стёр с её щёк мокрые дорожки. — Мне страшно, — прошептала она. — Мне очень страшно. — Почему? — спросил он. — Скажи мне, почему тебе страшно? — Чувства, — выдохнула она, и каждое слово давалось ей с таким трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины души, где они были спрятаны под толщей ледяной брони, которую она вынуждена была носить годами. — Те, которые я испытываю к тебе. Они слишком сильные. Они поглощают меня целиком, и я не знаю, что с ними делать, я не знаю, можно ли им доверять, я не знаю, не сломают ли они меня, когда всё это закончится. Я никогда так не чувствовала, Драко, никогда в своей жизни, и это пугает меня больше, чем отец, больше, чем его мать, больше, чем всё, что со мной было, потому что если эти чувства разобьются, если ты разобьёшь их, от меня ничего не останется. Он понимал её страх, потому что чувствовал то же самое, эту пугающую, всепоглощающую, почти болезненную силу, которая заставляла его забывать о правилах, о репутации, о том, что «правильно», а что «нет». — Мне тоже страшно, — сказал он, и его голос был таким же тихим, таким же сломанным, как и её. — Мне очень страшно, Гермиона. Потому что то, что я чувствую к тебе, оно даже сильнее. Оно лишает меня разума, оно заставляет меня делать то, на что я никогда не был способен, оно переворачивает всё, во что я верил, и заставляет сомневаться во всём, что я знал о себе. И если ты боишься, что эти чувства сломают тебя, то представь, как боюсь я, потому что я никогда не умел любить, меня никто никогда не учил этому, а теперь я должен учиться на ходу, и каждый мой шаг это прыжок в пропасть, и я не знаю, есть ли у неё дно, и не сломаюсь ли я при падении. — Я люблю тебя, — прошептала она, и эти три слова, такие простые, такие банальные, такие заезженные в романах и фильмах, вдруг обрели для него новый, невероятный смысл, потому что она сказала их — именно она, именно ему, именно сейчас, после всего, что между ними было, после всех слёз, всех обид, всей боли, которую они причинили друг другу и себе самим. — Я люблю тебя, Драко, и я боюсь этого больше всего на свете, но я люблю, и я не знаю, что мне с этим делать, и не знаю, как жить дальше, зная это, и не знаю как… Он не дал ей договорить. — Нет. Я люблю сильнее, и я докажу тебе это. Каждый день, каждый час, каждую минуту, каждое мгновение, которое нам отпущено, я буду доказывать тебе, что мои чувства больше, глубже, сильнее, чем всё, что ты можешь себе представить. И даже если ты устанешь ждать, даже если ты решишь, что не стоишь этих усилий, даже если ты попытаешься снова убежать, я всё равно буду здесь, потому что ты единственное, что имеет для меня значение, и это не пройдёт, никогда, слышишь? Он наклонился и поцеловал её. Его губы снова нашли её медленно, почти невесомо, будто он пробовал её на вкус впервые, боясь спугнуть эту хрупкую, невозможную близость. Их дыхание смешалось в одном коротком, прерывистом вздохе, и он почувствовал, как её пальцы скользнули вверх по его спине, впиваясь в ткань рубашки, притягивая ближе, отчаянно и в то же время неуверенно, будто она сама не верила, что имеет на это право. Он подхватил её под бёдра удивляясь тому, как она доверчиво подалась навстречу, и усадил на край старого, пыльного стола. Драко осторожно раздвинул её колени, вставая между ними, и почувствовал, как она вздрогнула от того напряжения, которое накапливалось между ними всё это время, с каждой украденной улыбкой, с каждым случайным прикосновением, с каждым взглядом, который они боялись поймать. Его руки скользнули по её бёдрам, гладя через тонкую ткань формы, медленно, изучающе, будто он запоминал каждый миллиметр её кожи, а она выдохнула, прикрыла глаза и откинула голову назад, открывая шею. Он не выдержал. Наклонился и поцеловал её в то место, где билась жилка, а потом ниже, в ямочку на горле, и ниже, туда, где начинался воротник её рубашки, и она застонала — тихо, почти неслышно, но этот звук, сорвавшийся с её губ, заставил его забыть о том, зачем он вообще сюда пришёл. В мире остались только они и это дыхание, и её руки, запутавшиеся в его волосах. Драко поднял голову, встретился с ней взглядом, и в её карих глазах, бездонных и влажных, он увидел ответ, тихое, твёрдое «да», которое не нуждалось в подтверждении. Она сама потянулась к нему, сама сократила последние сантиметры, и их губы встретились снова. — Драко, — прошептала она в его губы. Его рука скользнула выше, по её спине, прижимая ближе, а другая всё ещё гладила её бедро, медленно, чувственно, и она выгнулась навстречу, податливая и горячая, и он чувствовал, как напряжение между ними растёт, как воздух становится гуще, как каждый вздох отдаётся в груди эхом. Он хотел её, как ту, без которой не мог дышать, и в этом желании не было ничего пошлого, ничего грязного, только чистая потребность быть ближе, как можно ближе, стать частью её так, как никто никогда не становился. Гермиона сорвала с него пиджак, нетерпеливо, почти грубо, пуговицы заскрежетали, но он даже не заметил, потому что в этот момент её губы нашли его шею, и он почувствовал, как у него подкашиваются колени. — Я хочу тебя, — выдохнула она ему в плечо. — И я боюсь этого. Но я хочу. — Я тоже, — сказал он, и это было правдой, полной, абсолютной, без единой тени сомнения. — Боже… Как я тебя хочу. — Тогда не останавливайся… Прошу тебя. Он подхватил её на руки легко, будто она ничего не весила, будто годами ждал этого момента, чтобы наконец унести её от всего: от столовой, где она целовала другого, от матери, чьи ледяные слова всё ещё звенели в ушах, от той лживой, фальшивой жизни, которую они оба так долго пытались играть. Она обвила его шею руками, прижалась щекой к его плечу и закрыла глаза, доверяя ему, как не доверяла никому в своей жизни. В душевой было темно и тесно, пахло сыростью, старым мылом и чем-то ещё, тем самым, их, таким желанным и запретным. Он опустил её на скамью, задвинул засов и на секунду замер, глядя на неё в полумраке, такой прекрасной и такой испуганной, с растрёпанными волосами и припухшими от поцелуев губами. Свет из щели под дверью падал на её лицо, выхватывая из темноты высокие скулы, длинные ресницы, тени под глазами. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было ни капли сомнения. Драк опустился перед ней на колени, потому что не мог иначе, потому что так было правильно, потому что она заслуживала того, чтобы кто-то стоял перед ней на коленях и смотрел на неё так, будто она была самой большой драгоценностью в этом мире. Он взял её лицо в свои ладони и притянул к себе, медленно, давая ей время отстраниться, если она вдруг передумает. Но она не передумала. Напротив, она подалась навстречу первой, преодолев последние сантиметры. Его губы двигались медленно, изучающе, будто он хотел запомнить каждый миллиметр, каждый вздох, каждую дрожь, пробегающую по её телу. Его руки скользнули вниз, по её спине, через тонкую ткань формы, через каждый позвонок, который он чувствовал, как самого себя. Они замерли на талии, притягивая ближе, и она выдохнула ему в губы. — Ты такая красивая, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, какая. — А ты, — выдохнула она в ответ, проводя пальцами по его губам, по щетине, которая уже начала проступать к концу дня, по линии челюсти. — ты не представляешь, как давно я хотела это услышать. Гермиона откинула голову назад, ударившись затылком о прохладную стену, но не заметила боли, потому что всё её тело сейчас было только одним сплошным нервным окончанием, реагирующим на каждое его прикосновение. Его губы нашли мочку её уха, и она почувствовала, как горячая волна прокатилась от макушки до кончиков пальцев. А потом были только они и тишина, в которой слова стали не нужны. Когда он отстранился, чтобы снять с неё мешающую одежду, она сама потянулась к пуговицам его рубашки, и её пальцы несколько раз соскальзывали, прежде чем справились с задачей. Когда между ними не осталось преград, когда его кожа коснулась её кожи, она замерла на секунду, вбирая в себя это ощущение. Его руки скользнули по её бокам, по спине, по бёдрам, гладя, успокаивая, даря такое тепло, от которого таял последний лёд в её душе. Он чувствовал под пальцами следы от синяков — те самые, которые прятались под одеждой, — и каждый из них был как удар ножом, но он не говорил о них, не спрашивал, потому что сейчас было не время для разговоров. Сейчас было время для того, чтобы стереть эти синяки своими прикосновениями, покрыть их поцелуями, заменить старую боль новой, желанной, сладкой. Их дыхание смешалось, стало одним. Он прижал её к себе, как можно крепче, боясь, что если ослабит хватку, она исчезнет, растворится, оставив его одного. Но она не исчезала. И когда мир взорвался миллионом искр у неё перед глазами, она почувствовала, как что-то сломалось внутри, что-то старое, больное, мешавшее дышать, и на его месте выросло что-то новое, чистое, светлое. Они сидели на холодном кафельном полу, прижавшись друг к другу, укрытые его пиджаком, и молчали. Её голова лежала у него на груди, и он гладил её волосы, перебирал пряди, заплетал и расплетал, смотрел, как они блестят в тусклом свете, пробивающемся из-под двери, и чувствовал такое спокойствие, какой не испытывал никогда. — Ты здесь, — прошептала она, не открывая глаз, проводя пальцем по его ключице, рисуя невидимые узоры. — Я здесь, — ответил он, целуя её в макушку. — И никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. — Я люблю тебя, — сказала она. Он прижал её к себе крепче, чувствуя, как мир затихает, как стираются границы, как исчезают все «нельзя» и «но», и остаётся только она, тёплая, пахнущая дождём и чем-то сладким, его навсегда. — А я люблю тебя больше, — прошептал он в ответ, и это была чистая правда.