Лучик солнца

Гермиона сидела на холодном кафельном полу, прижавшись спиной к дверце старого, ржавого шкафчика, от которого за многие годы так и не смогли оттереть въевшуюся грязь, и смотрела на маленькую белую полоску пластика, которая только что перевернула всю её жизнь с ног на голову. Две полоски. Они не оставляли ни единого шанса на ошибку, ни маленькой лазейки для самообмана, ни хрупкой надежды на то, что ей просто показалось, что она неправильно поняла инструкцию или что тест оказался просроченным, хотя она, украдкой оглядываясь по сторонам, словно собиралась совершить нечто противозаконное. Лично проверила дату производства ещё в аптеке, которую специально выбрала на другом конце города. В голове её было пусто. Единственным звуком, пробивающимся сквозь эту оглушительную тишину, было её собственное дыхание и гулкие, болезненные удары сердца, которое, казалось, билось не в груди, а где-то в горле, у самого основания языка, мешая глотать, мешая дышать, мешая делать хоть что-то. Господи, она купила этот тест всего три дня назад и тогда ей казалось, что это просто мера предосторожности, что месячные просто задерживаются из-за стресса, из-за бесконечных ссор с матерью, из-за нервного напряжения, которое копилось годами и теперь, казалось, достигло своего апогея, но нет, это был не стресс, не гормональный сбой, не очередное проявление ненавистного организма, который снова решил сыграть с ней злую шутку. Она не знала. Она не имела ни малейшего понятия, что будет делать дальше, потому что никогда в своих самых смелых планах на будущее, в своих самых отчаянных подростковых фантазиях, в своих робких, почти детских мечтах о взрослой жизни не предусматривала такого поворота судьбы. Сидеть на грязном полу ванной, в доме, где её ненавидят, зажатой между пьяным отцом и сломленной матерью, и смотреть на положительный тест на беременность от мальчика, чья семья никогда не примет ни её, ни этого ребёнка, потому что для них она всегда будет «недостаточно хороша». — Гермиона! — голос отца прорвался сквозь вату в ушах. — Ты там уснула, что ли?! Сколько можно торчать в этой ванной? Мне по нужде, или ты забыла, кто в этом доме главный? Она прижала колени к груди, сжалась в маленький, тугой комок, чувствуя, как холодный кафель прожигает кожу сквозь тонкие спортивные штаны, как каждый позвонок в спине упирается в неровную, давно не крашенную стенку, и думала о том, что её отец вернулся домой всего неделю назад, когда мать решила забрать заявление, подписать бумаги о примирении и дать ему «последний шанс», потому что он клялся, что исправится, что больше никогда не поднимет руку, что будет хорошим мужем и отцом. — Сейчас, — крикнула она. — Минуту. — Никаких минут! — его кулак с глухим, злым стуком ударил в дверь, и дерево жалобно скрипнуло, и Гермиона вздрогнула снова, и тест выскользнул из её вспотевших ладоней, упав на пол. — Открывай, кому сказал! Или я сейчас выломаю эту чёртову дверь, и тебе же хуже будет, поняла?! Он мог. Он уже делал это раньше, дверь в её спальню до сих пор держалась на новых петлях, кое-как вкрученных её собственными дрожащими руками, потому что старые он сорвал в очередном приступе ярости, когда она не открыла ему с первого стука, испугавшись его пьяного, безумного взгляда, и весь район слышал, как он кричал, как проклинал её, как швырял что-то о стену, и никто не пришёл на помощь. Потому что в этом районе все привыкли закрывать глаза на чужую боль, и у каждого за стеной было что-то, о чём не говорят вслух. Но сейчас ей было плевать. Правда, всё равно. Пусть ломает дверь. Пусть кричит. Пусть бьёт. Она уже привыкла к его ударам, к синякам, которые потом прятала под длинными рукавами, к царапинам, которые объясняла неуклюжестью, к страху, который стал её вечным спутником, как тень, от которой не убежать и не спрятаться. Сейчас существовало только одно: две полоски на белом пластике. Она беременна. — Гермиона, мать твою! — новый удар, дверь хрустнула, где-то в районе замка что-то треснуло, и она поняла, что у неё остались считанные секунды, прежде чем он ворвётся внутрь и увидит её. Она быстро нагнулась, подхватила тест с пола, сунула его в карман толстовки, встала, чувствуя, как затекли ноги, как онемели пальцы от холодного кафеля, подошла к раковине и посмотрела на себя в мутное, потрескавшееся зеркало, висевшее на стене криво, потому что отец в один из своих пьяных вечеров сорвал его, а потом так и не соизволил повесить ровно. В её руках была жизнь. Не её собственная, а новая, крошечная, ещё даже не осознающая своего существования жизнь, которая, возможно, станет её спасением, её причиной бороться дальше, её светом в конце этого бесконечного туннеля, или, наоборот, её проклятием, последней каплей, которая переполнит чашу и заставит её окончательно сломаться. Она не знала. Она не могла знать. Дрожащими руками, потянула защёлку и открыла дверь. Отец, пошатываясь, протиснулся мимо, толкнув её плечом так сильно, что она ударилась о косяк, и что-то буркнул и даже не взглянул на неё.

***

Она шла по длинному школьному коридору, чувствуя, как в кармане её толстовки лежит маленький пластиковый тест с двумя розовыми полосками, который перевернул её жизнь с ног на голову несколько дней назад, и искала Драко, потому что он должен был узнать об этом первым, потому что больше не могла носить эту тайну в себе ни секунды. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре, хотя вокруг было полно учеников, спешащих по своим делам. Она нашла его у окна в конце коридора, залитого холодным утренним светом, который падал на его светлые волосы и делал их почти белыми, и рядом с ним, слишком близко, слишком оживлённо жестикулируя и слишком громко смеясь, стояла брюнетка с короткой стрижкой — кажется, её звали Пэнси Паркинсон, которую Гермиона всегда старалась избегать, потому что она смотрели на неё так, будто она была насекомым. Пэнси хихикала, запрокинув голову, и её пальцы с идеальным тёмно-вишнёвым маникюром легко касались рукава Драко, сначала один раз, потом другой, будто случайно, будто невзначай, и Гермиона видела, как он улыбается ей в ответ, мягко и тепло, той самой улыбкой, которую она считала предназначенной только для неё, и от этого внутри неё всё оборвалось, а следом пришёл острый, жгучий укол ревности, от которого защипало в глазах и перехватило дыхание. — Нам нужно поговорить, — сказала она сухо, подходя к ним и заставляя себя держаться ровно, хотя голос её дрожал, а руки тряслись, и она надеялась, что он этого не заметит. Пэнси повернулась к ней, и её глаза скользнули по фигуре Гермионы, по её дешёвым кедам, по мешковатым джинсам, по старой толстовке с вытянутыми рукавами, и на её губах заиграла презрительная, почти брезгливая усмешка. — Мы вообще-то разговариваем, — процедила она сквозь зубы, даже не удосужившись скрыть пренебрежение в голосе. — Всё нормально, — сказал Драко. — Мне надо уйти. Увидимся. Пэнси бросила на Гермиону последний уничтожающий взгляд, в котором читалась победа, и уверенность в том, что эта «девчонка» никогда не станет частью их круга, никогда не будет достаточно хороша, никогда не впишется в их идеальные жизни. Они зашли в пустой, тихий класс на втором этаже. Драко закрыл дверь, прислонился к учительскому столу, скрестил руки на груди и посмотрел на неё. — Что случилось? — спросил он. Она не ответила, просто протянула руку, дрожащую, с побелевшими костяшками, и вытащила из кармана маленький пластиковый прямоугольник. — Что это? — спросил он, но она видела по его глазам, что он уже понял, по тому, как расширились зрачки, как побелели его губы, как он медленно, будто боясь обжечься, протянул руку и взял тест из её ладони. — Ты видишь, — ответила она, и её голос дрогнул, и она поняла, что сейчас, в эту самую секунду, её мир может либо рухнуть окончательно, либо обрести новые, невидимые, хрупкие очертания, и всё будет зависеть от того, что он скажет, от того, как посмотрит, от того, сделает ли шаг навстречу или отступит. Он поднёс тест к глазам, и она видела, как он смотрит на две розовые полоски и его лицо становилось всё бледнее, всё белее, пока не сравнялось с цветом стен, и в его глазах отразился такой шок, такое абсолютное, всепоглощающее неверие, будто она показала ему приговор. — Этого не может быть, — прошептал он. — Ты ошибаешься. Такого просто не бывает. Это… это какой-то бракованный тест, да? Или ты неправильно сделала? Или… — Я сделала три теста, — перебила она его. — Все показали одно и то же. Я беременна, Драко. Он медленно опустился на стул, стоящий у окна, и закрыл лицо руками, и она увидела, как дрожат его плечи, и вдруг поняла, что он не готов, никогда не будет готов, и что этот ребёнок, ещё не родившийся, уже стал заложником их страхов. — Что нам делать? — спросил он наконец, не поднимая головы.