Лучик солнца

Она смотрела на него, сжимая в кармане пустой теперь уже карман, где ещё минуту назад лежал тот самый тест, и чувствовала, как внутри неё всё замирает в ожидании. — Я не знаю, что делать, — прошептала она, и её голос сорвался, потому что она вдруг осознала, как сильно нуждается в нём сейчас, в его твёрдой руке, в его уверенном голосе, в том, чтобы он сказал: «Всё будет хорошо, я рядом», но он молчал, просто стоял и смотрел на неё с этим белым, застывшим лицом, и его молчание убивало её изнутри, разрывало на части, потому что она видела его сомнения — они плескались в его глазах, читались в каждом напряжённом мускуле, в каждом сжатом пальце, — и почему-то эта его внутренняя борьба ощущалась больнее, чем её собственный страх, чем её собственная растерянность, чем всё, что она пережила за последние несколько часов. — Я должен поговорить с родителями, — наконец сказал он, и его голос был ровным, почти спокойным, но она слышала в нём что-то чужое, отстранённое, будто он уже отодвинул её на второй план, будто решение уже принималось без неё. — Они помогут. Всё решат. Гермиона замерла. Холод, ледяной и беспощадный, разлился по её венам, сковал горло, лишил её способности дышать. — Что именно они решат? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько ледяной стали, что Драко на секунду отвёл взгляд. — Всё будет в порядке, — повторил он, и она поняла, что он не слышит её, не понимает, о чём она спрашивает, или делает вид, что не понимает. — Мои родители, в отличие от твоих… они смогут помочь. Они беспокоятся о будущем своего внука. О будущем своего ребёнка. «Своего ребёнка». Не «нашего». Не «твоего и моего». «Своего». Будто она была лишь сосудом, лишь временным вместилищем для их крови, их наследника, их продолжения. Будто её мнение, её страхи, её жизнь не имели никакого значения. Сердце её разбилось на тысячи маленьких, острых осколков, которые впивались в грудь изнутри, и она почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Нет, — сказала она, и её голос дрожал, но она заставила себя говорить дальше, потому что молчать было уже нельзя. — Я знаю, что сделает твоя мать. Она заплатит мне, чтобы я избавилась от него. Или заставит тебя отказаться от меня. Или отправит меня куда-нибудь, чтобы я не позорила вашу семью. Я знаю, Драко. Я видела, как она смотрит на меня. Я для неё — грязь, мусор, ошибка, которую нужно исправить. И твой ребёнок для неё — не внук, а проблема. И если ты думаешь иначе, ты просто обманываешь себя. — У нас нет выбора, — сказал он, и его голос звучал глухо, будто он сам не верил в то, что говорит, но продолжал, потому что боялся остановиться. — Мы всего лишь дети, Гермиона. Мы не можем справиться с этим сами. Родители должны помогать. Это правильно. Это единственный выход. Он замолчал, и в тишине, повисшей между ними, она услышала, как бьётся её собственное сердце — гулко, болезненно, отчаянно. А потом он заговорил снова, и его следующие слова стали самой страшной пощёчиной, которую она когда-либо получала в своей жизни: — Возможно, тебе этого просто не понять. У твоих родителей всё не так, но в моей семье… мы заботимся друг о друге. Мы решаем проблемы вместе. Она отвернулась. Не потому, что ей было больно, потому что если бы она продолжала смотреть на него, она бы разбилась вдребезги. Она понимала, что он прав, чёрт возьми, он был прав в том, что они дети, что они не готовы, что им нужна помощь, и это осознание было самым горьким из всего, потому что она ненавидела чувствовать себя беспомощной, ненавидела зависеть от кого-то, ненавидела, что её жизнь сейчас находится в руках семьи, которая смотрела на неё как на грязь. Но гордость, та самая горькая, глупая, неправильная гордость, которая помогала ей выживать все эти годы, оказалась сильнее страха, сильнее отчаяния, сильнее всего на свете. — Ты прав, — сказала она, и её голос дрожал. — Твоя семья такая замечательная. Они так заботятся о тебе. Так заботятся о будущем. Они обязательно найдут лучшее решение. Например, заплатят мне, чтобы я исчезла. Или отправят меня куда-нибудь, подальше от твоей идеальной жизни. Или заставят тебя забыть, что я вообще существовала. Это ведь так просто, правда? Просто решить проблему. Просто избавиться. — Гермиона… — Не надо! — закричала она, и её крик разнёсся по пустому классу, ударился о стены и вернулся к ней эхом, полным боли и ярости. — Не надо мне говорить, что всё будет хорошо! Не надо обещать то, чего ты не можешь дать! Ты даже не можешь посмотреть на меня сейчас! Ты стоишь и молчишь, и я вижу, как ты боишься, и я понимаю, что ты боишься не за меня, не за ребёнка, а за себя! За свою репутацию! За то, что скажет твоя мать! Он стоял и смотрел на неё — бледный, растерянный, с глазами, полными боли и беспомощности, — но не говорил ни слова. И его молчание было громче любых криков. Ей хотелось, чтобы он ответил, чтобы он ударил в ответ словом, чтобы он сказал хоть что-то, что дало бы ей зацепку, надежду, повод остаться. Но он молчал. И в этом молчании она прочла всё, что ей нужно было знать. Он не встанет на её сторону. Не выберет её. Никогда не выберет. — Прощай, Драко, — сказала она, и её голос вдруг стал спокойным, почти безжизненным, будто внутри неё что-то умерло, сломалось, перестало бороться. Она развернулась, чувствуя, как слёзы, которые она сдерживала из последних сил, всё же текут по щекам, и направилась к двери. Шаги её были твёрдыми, хотя каждое движение давалось с трудом. Она не обернулась. Не посмотрела на него. Потому что знала — если обернётся, то не сможет уйти. А уйти было нужно. Иначе она бы сломалась окончательно. Дверь за ней захлопнулась с глухим, оглушительным стуком, и этот звук, казалось, прошёл сквозь неё, разбивая последние хрупкие надежды на мелкие, невидимые осколки.