Лучик солнца

Она стояла за дверью кухни, прислонившись лбом к холодному дереву, и пыталась заставить себя сделать шаг вперёд, но тело не слушалось, будто ноги приросли к полу, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая просто взять и открыть эту чёртову дверь. За ней, она знала, сидела мать, курила свою привычную вечернюю сигарету, смотрела в окно на тёмный двор и, наверное, думала о чём-то своём, о том, что у неё никогда не получалось сделать правильный выбор, о том, что жизнь прошла мимо, оставив лишь пепел и пустоту, и Гермиона чувствовала этот знакомый запах табака, просачивающийся сквозь щели, и он казался ей сейчас почти родным, почти успокаивающим, хотя она ненавидела его всю свою жизнь. Ей было страшно. Не просто страшно, а ужасно, до тошноты, до дрожи в коленях, до того состояния, когда мозг отказывается работать и остаётся только одно — делать, не думая, потому что если начать думать, то никогда не решишься. Она толкнула дверь. Мать обернулась на звук, и её глаза — уставшие, с тёмными кругами, обведённые сеткой морщин, которых не было ещё пару лет назад — расширились от удивления, потому что Гермиона никогда не приходила на кухню в такое позднее время, никогда не выглядела так, будто только что похоронила кого-то близкого, и мать сразу поняла, что случилось что-то страшное, что-то, что нельзя отложить на утро, что-то, что сломало её сильную, всегда такую собранную дочь. Гермиона открыла рот, чтобы сказать, чтобы объяснить, чтобы попросить о помощи, но горло сжалось от подступающих слез, и вместо слов из неё вырвался только тихий, сдавленный всхлип, а потом слёзы хлынули потоком, и она поняла, что не может говорить, не может выдавить из себя ни звука, потому что всё, что копилось внутри долгие дни наконец прорвало плотину и накрыло её с головой, не оставляя ничего, кроме этой солёной, горькой пустоты. Мать не спрашивала, не требовала объяснений, она просто встала, обняла её, прижала к себе, и Гермиона почувствовала, как пахнет от неё табаком и дешёвым порошком, и этот запах вдруг стал самым родным, самым безопасным местом на земле, потому что здесь, в этих руках, её никто не тронет, никто не ударит, никто не скажет «я же говорила», по крайней мере, не сразу. Она плакала, уткнувшись маме в плечо, вздрагивая всем телом, и мать молча гладила её по спине, по голове, по волосам, и ждала, когда шторм стихнет, когда можно будет задать вопросы, на которые так страшно было услышать ответы. — Мам, — наконец прошептала Гермиона. — Я… я беременна. Мать замерла. Всего на секунду, но Гермиона почувствовала это, как напряглись её плечи, как сжались руки, как всё тело стало жёстким, будто она готовилась к удару. Она не отстранилась, не оттолкнула, но это напряжение, эта мимолётная, почти незаметная заминка сказали Гермионе больше, чем любые слова: мама тоже родила рано, слишком рано, в восемнадцать лет, и её жизнь с тех пор покатилась под откос, и она не хотела для своей дочери такой же судьбы, не хотела, чтобы Гермиона повторяла её ошибки, и это понимание было таким же болезненным, как сама новость, потому что она видела, мать не осуждает, нет, она боится, так же сильно, как и она сама. — Кто он? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Не важно, — ответила Гермиона, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Он всё равно не будет со мной. Мама молчала. Долго. Так долго, что тишина стала почти невыносимой, и в этой тишине Гермиона слышала, как тикают часы на стене, как за окном шуршит ветер, как её собственное сердце, разбитое, уставшее, бьётся в груди. — Ты хочешь сделать аборт? Гермиона подняла на неё глаза и медленно, почти незаметно кивнула.