Лучик солнца

Через неделю Гермиона наконец-то шла в школу, и это ощущение, просто идти по улице, дышать свежим воздухом, не бояться, что в любой момент дверь распахнётся и начнётся очередной скандал, казалось ей настоящей свободой, той, о которой она даже не мечтала, потому что привыкла, что свобода бывает только в коротких промежутках между домашними обязанностями, скандалами и криками отца. После больницы она притворилась больной, сказала, что у неё голова кружится и тошнит, и отец, сначала недоверчиво прищурившийся и готовый разразиться очередной тирадой о том, что она симулирует и ничего не делает по дому, всё же махнул рукой и отпустил, хотя домашние обязанности никто не отменил. Она всё равно вставала в шесть утра, чтобы убрать квартиру, приготовить завтрак, пока отец спал, и выслушать его крики по поводу того, что «эта чёртова школа отнимает всё время, а толку ноль». Но сейчас, сейчас она шла по школьному двору, и её плечи расправились, и она впервые за долгое время не сжималась в ожидании удара, не напрягалась, услышав громкий голос, и ей казалось, что она может летать, если очень захочется. Утром они с матерью снова говорили и мама сказала, что денег на эту школу больше нет, что переводной экзамен она может сдать, и что есть одна школа, попроще, подешевле, и что это не конец света, и что она сможет там учиться, главное закончить хотя бы этот класс, а там видно будет. Гермиона слушала, и внутри неё не было ни горечи, ни обиды, только какая-то странная, пустая усталость, потому что ей было всё равно, в какой школе учиться, всё равно, что о ней подумают, всё равно, кто будет рядом, ведь рядом всё равно никого не было. Единственный, кто иногда составлял ей компанию, это Рон, который сидел с ней за одной партой, иногда давал списать домашнее задание, иногда провожал до дома, но после того случая, когда она, сама не зная зачем, поцеловала его в столовой, он стал вести себя ещё более странно. То избегал её, то, наоборот, смотрел так, что хотелось провалиться сквозь землю, то говорил какие-то двусмысленные вещи, от которых становилось неловко и неприятно. Она даже подумала, что перевод в другую школу, это не проблема, а решение, потому что здесь её ничего не держало, а если что-то и держало, то она сама не знала, что именно, и боялась себе признаться. Она почти зашла в кабинет, где должен был проходить следующий урок, и уже взялась за ручку двери, как вдруг кто-то резко схватил её за локоть с такой силой, что она пошатнулась, и рюкзак съехал с плеча, и учебники, которые она прижимала к груди, чуть не выпали. Она обернулась, готовая крикнуть, возмутиться, оттолкнуть, но слова застряли в горле, потому что перед ней стоял Драко — бледный, с красными глазами, с растрёпанными волосами, будто он не спал несколько ночей, и в его взгляде было что-то такое, от чего она забыла, как дышать. — Нам нужно поговорить, — сказал он, и в его голосе звучала такая мольба, такая беззащитность, которую она никогда в нём не слышала, а потом добавил, почти шёпотом, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что кто-то услышит их главную, самую страшную тайну: — О ребёнке. Я всё решил. Мы будем вместе. Я люблю тебя, и я люблю его, я не знал, я испугался, но теперь я понял, что не могу без тебя, что ты — всё, что у меня есть, и мне плевать, что скажут родители, мне плевать, что обо мне подумают, я готов пожертвовать всем, только не уходи, не исчезай, я не переживу этого. Она смотрела на него, и внутри неё что-то сжималось и разжималось, будто сердце пыталось биться, но не могло, потому что там, где оно было, теперь зияла пустота. Она хотела заплакать, закричать, броситься к нему на шею и сказать, что всё будет хорошо, что она тоже любит, что они справятся, но не могла, потому что слова застревали в горле, превращаясь в колючий, солёный ком, который невозможно было проглотить. — Всё хорошо, — сказала она и она сама не узнавала себя в этом голосе. — Тебе не нужно ничем жертвовать. Драко замер. Его руки, всё ещё сжимавшие её локоть, ослабли, и он посмотрел на неё так, будто она ударила его ножом в самое сердце. — Что? — прошептал он, и в его глазах промелькнул страх, такой настоящий, такой живой, что у неё самой на секунду замерло дыхание. — Что ты имеешь в виду? — То, что ничего больше нет, — ответила она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины души, где они были спрятаны под толстым слоем боли и отчаяния. — Я сделала это. Его больше нет… — Не сделала, — прошептал он, и его голос дрожал, и он встряхнул её, будто пытался разбудить, вернуть в реальность, где этот кошмар не мог происходить наяву. — Ты не могла этого сделать, ты не такая, ты бы поговорила со мной, мы бы вместе… Она хотела сказать ему, что была одна, что он оставил её, что его молчание убило её сильнее, чем отцовские удары, что у неё не было выбора, что мать сказала, что они не прокормят ребёнка, что отец убьёт её, если узнает, что она сделала выбор, и этот выбор был единственно возможным, даже если он разбил ей сердце на миллион осколков. Но она молчала, потому что слова были бесполезны, потому что ничего уже нельзя было вернуть, потому что таблетка была проглочена, и внутри неё больше не росло ничего. — Прости, — сказала она тихо, и это было единственное слово, которое она смогла выдавить из себя. — Я не знала, как иначе. Я не хотела, чтобы мой ребёнок рос так, как росла я. Я не хотела, чтобы он видел то, что видела я. Драко смотрел на неё, и по его щекам текли слёзы — Драко Малфой, который никогда не плакал, который был сильным, высокомерным, неприступным, стоял перед ней и плакал, и его слёзы были такими же солёными и горькими, как и её, только у неё их больше не осталось. — Зачем? — прошептал он, и его голос дрожал, а пальцы всё ещё сжимали её локоть, будто он цеплялся за последнюю надежду. — Зачем ты это сделала? Мы бы что-то решили, мы бы нашли выход, я бы поговорил с родителями, я бы… — Нет, — перебила она. — Ты бы ничего не решил. Твои родители никогда бы не приняли меня, и ты это знаешь. Ребёнок был помехой для нас обоих. Ты сам сказал, что мы всего лишь дети. И оставить его или нет, это было только моё решение, потому что это моё тело, и мне с ним жить, и мне было страшно, а тебя не было рядом. Он смотрел на неё, и в его глазах плескалось что-то страшное — гнев, боль, отчаяние, смешанные в один ядовитый коктейль, который разрывал его изнутри. А потом он закричал. Не повысил голос, не сказал громко, он закричал, так, что эхо разнеслось по всему школьному коридору, и ученики, которые спешили на уроки, стали оборачиваться, замирать на месте, смотреть на них с любопытством и испугом. — Ты не имела права! — орал он, и его голос срывался на хрип. — Ты не имела права решать за двоих! Это был мой ребёнок тоже! И ты убила его, ты убила… Он не договорил. Он отшатнулся от неё, будто она была прокажённой, и со всей силы ударил кулаком в стену — раз, другой, третий, — и на побелке остались кровавые следы, а она стояла и смотрела на эти пятна. — Ты всё разрушила, — кричал он, и его голос становился всё громче, всё истеричнее. — Всё! Ты думала только о себе! Ты даже не дала мне шанса! — Прекрати! — раздался голос сбоку, и Гермиона увидела Рона, тот выскочил из-за угла, раскрасневшийся, сжав кулаки, и направился прямо к Драко. — Ты слышишь?! Прекрати на неё орать! Ты не видишь, что она плачет?! — Не лезь, Уизли! — рявкнул Драко, поворачиваясь к нему, и в его глазах была такая ненависть, что Рон на секунду отшатнулся, но потом снова шагнул вперёд. — А то что? — спросил Рон, и в его голосе прозвучал вызов. — Побьёшь меня? Давай, попробуй, посмотрим, кто из нас… Он не договорил. Драко кинулся на него, и Рон ударил Драко в лицо, Драко ответил, но как-то вяло, будто не хотел бить, будто хотел, чтобы его били, чтобы боль была сильнее, чтобы заглушить ту, что была внутри, и вскоре его лицо залила кровь, но он не останавливался и даже не пытался защищаться, он просто стоял и позволял Рону бить себя, и смотрел на Гермиону. Когда учителя наконец оттащили их друг от друга, Драко стоял, пошатываясь, весь в крови, с разбитым лицом и белым, как стена, лицом, и смотрел только на неё, ни на кого больше. — Ты всё разрушила, — сказал он, и его голос был тихим, почти спокойным, но в этой тишине было столько боли, что она почувствовала, как её сердце, которое она считала мёртвым, снова забилось, разбиваясь на осколки. — Ты всё разрушила, Гермиона. И никогда не сможешь это исправить. Никогда.