Лучик солнца

Роза стояла перед зеркалом в ванной, сжимая побелевшими пальцами холодный край раковины, и смотрела на своё отражение, не узнавая ту девушку, которая смотрела на неё из мутного, покрытого мелкими каплями стекла. Она была бледной — не просто бледной, а сероватой, будто из неё выкачали все краски вместе с надеждой, оставив только пустую, безжизненную оболочку. Круги под глазами стали такими глубокими и тёмными, что казались синяками, теми самыми, что никогда не пройдут, потому что боль внутри была слишком велика, чтобы зажить. «Кто ты?» — спросила она у своего отражения. «Ты вообще помнишь, какой была раньше?» Отражение молчало. Оно не знало ответа. Или знало, но боялось сказать. Внутри неё росло что-то новое — маленькое, беззащитное, ещё не осознающее, в каком мире ему предстояло жить. Жизнь, которую она не планировала, не ждала, не звала. И теперь она должна была решить, что с этим делать. Эта мысль, тяжёлая и липкая, как смола, застревала в голове, не давая дышать, не давая думать ни о чём другом, только о том, что где-то там, в самой глубине её тела, уже билось крошечное сердце, и оно не спрашивало разрешения — оно просто начало биться. «Что мне делать?» — прошептала она, и голос сорвался, потому что ответа не было, и никто не мог дать ей этого ответа, потому что никто не знал, как правильно. «Может, если бы всё это случилось потом… через несколько лет… когда мама поправится… когда мы со Скорпом закончим школу… когда у нас будут деньги и крыша над головой…» Она любила Скорпиуса. Любила так сильно, что иногда, когда он смотрел на неё своими тёплыми, чуть насмешливыми глазами и улыбался той особенной улыбкой, предназначенной только для неё, у неё перехватывало дыхание и казалось, что весь мир, с его болью и ужасом, просто исчезал, растворялся, переставал существовать. В такие моменты она верила, что можно всё пережить, что можно справиться с чем угодно, если он рядом. В такие моменты она была почти счастлива. И этот ребёнок… может быть, если бы она решила его оставить, он стал бы для неё счастьем. Настоящим, чистым, таким, о котором она даже не смела мечтать. Маленьким чудом, которое могло бы заполнить ту огромную, зияющую пустоту, что образовалась внутри неё после всего, что случилось. Тёплым комочком, который бы улыбался ей и звал «мамой». Кем-то, кто никогда не предаст, не ударит, не скажет, что она никчёмная. Кем-то, кто будет любить её просто за то, что она есть. «Но не сейчас», — сказал ей внутренний голос, холодный и безжалостный. «Не в шестнадцать. Не в этом разваливающемся мире. Не тогда, когда твоя мать лежит в больнице и неизвестно, очнётся ли она. Когда твой отец мёртв. Когда ты сама едва держишься на плаву, и каждое утро встаёшь с кровати только потому, что надо, потому что кто-то должен быть сильным, кто-то должен держаться, и этот кто-то — ты». Сейчас она ощущала только одно — пустоту. Глубокую, бездонную, ледяную пустоту, которая засасывала её, как болото, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни сделать хоть какой-то шаг вперёд. «Мама… мамочка… очнись, пожалуйста. Мне так страшно без тебя. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить. Ты всегда знала. Ты всегда говорила, что всё наладится. А сейчас… сейчас ты молчишь, и врачи молчат, и никто ничего не говорит, и я одна, совсем одна…» Прошла уже неделя с той страшной ночи, когда скорая увезла маму в операционную. Неделя, которая растянулась в вечность, в бесконечную череду белых больничных коридоров, запаха антисептика и тихих, ничего не значащих слов врачей. «Состояние стабильно тяжёлое», «пока без изменений», «наблюдаем», «прогнозов дать не можем». Слова, холодные и бездушные, как казённые сводки, врезались в сознание и застревали там, вызывая тупую, ноющую боль, на которую не было лекарства, потому что единственное лекарство, это мамины глаза, открытые и живые, и их всё не было. «Очнись. Пожалуйста. Я не могу без тебя. Ты — всё, что у меня есть. Ты — единственная, кто меня по-настоящему любила. Не бросай меня. Не уходи. Я не переживу этого» Но в этой боли, в этом бесконечном ожидании у дверей реанимации было и что-то светлое. Что-то, что не давало ей окончательно рухнуть в эту пропасть, из которой нет возврата. Мистер Малфой. Он приходил каждый день. С самого утра и до позднего вечера он сидел на жёстком пластиковом стуле и ждал. Он приносил кофе и молча ставил перед ней, и она пила, даже если не хотелось, потому что это было единственное, что она могла сделать, чтобы показать: она держится. Он разговаривал с врачами, задавал те вопросы, на которые у неё не хватало сил, и слушал их ответы с каменным лицом, хотя она видела, как его глаза темнели, когда прогнозы звучали неутешительно. «Спасибо вам. Спасибо, что вы рядом. Что не бросили. Что не сбежали. Что держите меня за руку, когда у меня нет сил держаться самой» Она была искренне рада, что в такую минуту, рядом с её мамой был кто-то, кто не ушёл. Потому что она боялась, что если бы осталась одна, если бы ей пришлось держать всё это в себе, то она просто не выдержала бы. Сломалась бы. Рассыпалась на мелкие, острые осколки, которые уже никогда не собрать обратно. «Я не выдержу одна. Я знаю. Я слишком слабая. Слишком сломленная. Слишком… пустая» В ней бушевали эмоции, как шторм, который разрывает паруса и топит корабли. Но она не позволяла им вырваться наружу. Никогда. Потому что знала: если дать волю хотя бы одной слезе, хотя бы одному крику, хотя бы одному «почему это случилось со мной», то плотина рухнет. И её захлестнёт с головой. И она утонет в этом бесконечном, беспросветном горе, из которого нет выхода. «Не плакать. Не кричать. Не чувствовать. Просто дышать. Просто делать то, что нужно. Уроки — есть, кровать — заправлена, в больницу — сходить. На автомате. Как робот. Как будто я не я. Как будто этой жизни не со мной происходит, а с кем-то другим, а я просто смотрю со стороны» Она не поехала на похороны отца. Просто не смогла. Тело не слушалось. Ноги подкашивались ещё на пороге дома, и когда Скорпиус осторожно спросил, хочет ли она проститься, она только покачала головой. Потому что слова были лишними. Потому что нечего было прощать и не с кем было прощаться. «Ты был чудовищем. Ты разрушил нашу семью. Ты избивал маму. Ты домогался… я не могу даже думать об этом. И я не хочу стоять над твоей могилой и делать вид, что мне жаль. Мне не жаль. Мне страшно. Мне больно. Мне пусто. Но не жаль. Ни капли» Её организм и нервная система будто впали в спячку. Она ела, когда ей говорили — не потому, что хотела, а потому что надо. Спала, когда закрывала глаза — не потому, что уставала, а потому что тело отключалось само, не спрашивая разрешения. Ходила в школу — потому что надо, потому что нельзя останавливаться, потому что если остановиться, то можно больше не встать. Но всё это происходило словно в тумане. Та Роза, которая была когда-то живой и настоящей куда-то исчезла. Исчезла в ту самую ночь, когда скорая увезла маму, оставив её стоять посреди коридора с чужими руками на плечах и чужими голосами, которые что-то говорили, но она не слышала. «Где ты? Вернись. Пожалуйста. Я не могу быть только этой оболочкой. Я не могу быть только пустотой. Мне нужно что-то чувствовать. Что угодно. Боль — тоже чувство. Злость — тоже. Только не это… не это ледяное ничто» Да, она была рада, что отец Скорпа был рядом. Рада, что есть кто-то, кто сильнее её, кто не паникует, кто знает, что делать, когда мир рушится, когда разбиваются тарелки и летят осколки, и нет никакой уверенности, что завтра будет лучше, чем сегодня. Рада, что он держал её за руку в больничном коридоре, когда врачи выходили с очередным ничего не значащим прогнозом, и не отпускал, даже когда её пальцы немели от напряжения, даже когда она пыталась вырваться, потому что ей казалось, что она задохнётся от этой душащей близости, от этого чужого тепла, от того, что кто-то видит её такой. «Спасибо. Спасибо, что не уходите. Спасибо, что держитесь. Спасибо, что не даёте мне упасть. Я никогда не смогу отблагодарить вас. Никогда» Но внутри, где-то глубоко, там, где прятались самые страшные мысли, она понимала: нельзя положиться на него навсегда. Он не заменит ей мать. Он не станет её отцом. У него своя жизнь, свои проблемы, свои заботы. И когда-нибудь ему придётся уйти, и она останется одна. «Ты должна быть сильной. У тебя нет выбора, Роза. Ты должна. Просто должна. И точка» Она смотрела в зеркало и знала, что где-то там, в самой глубине, теплилось что-то живое. Что-то, что не давало ей окончательно рухнуть. Что-то, что заставляло её вставать каждое утро, идти в школу, сидеть у больничной койки, разговаривать с врачами, есть, пить, дышать. «Я не знаю, как тебя зовут. Эта сила. Может, надежда. Может, любовь. Может, просто тупое упрямство, которое досталось мне от мамы. Но спасибо тебе. За то, что ты есть. За то, что я ещё здесь. За то, что я ещё борюсь. Даже когда не вижу смысла» Она провела рукой по стеклу, стирая тонкий слой пыли, и на секунду ей показалось, что та девушка в отражении — не она, а кто-то другой. Кто-то, кто прошёл через ад и выжил. Кто-то, кто стал сильнее. Кто-то, кем она хотела бы стать, если бы знала, как. «Ты справишься», — сказало ей отражение. — «Ты справишься. Потому что ты — её дочь. Потому что ты — это ты. И ты сильнее, чем думаешь. Просто дыши. Просто делай следующий шаг. А там — как получится»