Я тебе верю

Лёлик оказывается прав: темень в лесу кромешная. Несмотря на то, что всё вокруг белым-бело от снега, видимость паршивая из-за него же. Пробираться вверх, вдоль русла реки, тяжело. Снега слишком много. Местами ноги в нём увязают едва ли не по колено. Колкие снежинки порывами северного ветра бросает пригоршнями в рожу. Ромашка часто останавливается, снимает очки и протирает их подолом свитера. Лёлик пыхтит, фыркает и матюкается сквозь зубы. Нил уверенно прёт вперёд, как экскаватор, совершенно не обращая внимания ни на метель, ни на ветер, ни на сложности перемещения по берегу. Женька идёт за ним, молча курит, закрывая сигарету от ветра ладонью, пряча в рукав, и ни грамма не жалуется. Дубовую рощу они оставляют далеко позади, сворачивают на берегу у лесоповала и немного срезают там, где река делает изгиб. Спускаются в неглубокую ложбинку и дожидаются втроём. Лёлик с Ромашкой нагоняют их минут через пять. Раскрасневшийся, запыхавшийся Олег пытается кое-как отдышаться. Ромка, на его фоне, выглядит значительно лучше, хотя Никита и удивляется тому, что Полищук не пилит Чернявского за расстёгнутую куртку в такую погоду. — Долго ещё идти? — силясь выровнять дыхание и сухо сглатывая, с трудом спрашивает Олег. — Вы трое, бля, слишком быстрые. Смерти моей хотите? — Нет, дорогой, — с нотками какого-то странного снисхождения, негромко отвечает Женька, — чтобы ты уменьшил потребление снэков и колы. Это бы серьёзно облегчило тебе жизнь… — О, ну, спасибо большое за увлекательный экскурс в мир гастроэнтерологии и диетологии, дорогая! — ехидно выплёвывает Лёлик, умышленно подчёркивая крайнее слово, и разводит руками. — Прости, что я не вписываюсь в твои стандарты мужской красоты! — Мне хуй ложить на мужскую красоту, — холодно произносит Женька, поджимая губы, — мне и женской достаточно. А ты бы остыл, Олег, пока чего не вышло… — Ребята, ребята! — делает шаг вперёд Ромашка, вставая между ними. — Ну-ка, успокойтесь! Что с вами всеми? Полнолуние скоро, что ли?.. Ещё не хватало, чтобы вы все переругались здесь! Да, у всех нас есть своё мнение, и оно не всегда совпадает, но мы выше всего этого, потому мы вместе! Помните об этом и не дайте негативным эмоциям рассорить нас! Женька фыркает, поправляет шапку и, с трудом развернувшись в снегу, направляется вперёд. Олег брезгливо морщится и начинает шарить по карманам куртки. — Леж, ну, что? — сочувственно спрашивает Ромка. — Горько что-то, — коротко бросает тот. — Надо конфету. — Жёлчный надо обследовать, — выплёвывает Женя, хлопает по плечу Даниила и направляется вверх по склону, — а вообще, Лёлик, надо бороться со своими комплексами, и, может, в кои веки, не заедать страхи, а посмотреть им в лицо, — голос её тает в свисте ветра и — Ник надеется — не достигает ушей Полищука. Нил уходит вперёд вслед за Женькой, но Никита быстро догоняет его, параллельно складывая в уме два и два. — Ребята, что-то странное происходит, — говорит он, поймав Нила за край бомбера. — Что-то неладное. Вы разве не видите? Не чувствуете? — Чувствуем, — немного помолчав, отвечает Даниил, взбираясь на холм и протягивая Никите руку. — Здесь слишком много эмоций. Слишком много энергии. Чужой, лишней, не гармоничной энергии леса. Мы все её ощущаем по-разному. И влияет она на каждого из нас по-разному. По идее, сильнее всех должна влиять на меня, но это не так. Просто кто-то слабее, просто кто-то ведётся. Это не мы сейчас. Это энергетический фон, который нас окружает. — И что нам делать? — притормаживая, спрашивает Женя. — Быть терпимее друг к другу, — с удивительным спокойствием буддийского монаха отвечает Нил. — Мы сейчас пройдёмся вдоль берега и выйдем из леса. И пусть всё то, что вы сказали друг другу, останется в лесу. — Почему это происходит? — спрашивает Никита, взбираясь на холм вслед за Нилом и цепляясь за молоденькую ёлку. — Мы же здесь уже гуляли — и ничего подобного не было. — Здесь место такое, — отвечает тот неохотно. — Рядом Чёртово плато. Оно… — хмыкает, видимо, пытаясь подобрать слово. — Влияет на людей. Повышенная сейсмическая активность, разлом тектонических плит. Плюс, ко всему, я считаю, недавний выброс эмоций в этих местах. Это производит на восприимчивых людей определённое влияние. Эмоция — это энергия. Я, конечно, понимаю, что с физикой ты не дружишь, но некоторые основы знать должен. Энергия не появляется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Всё, что нас окружает, существовало задолго до нас и будет существовать много лет после нас. Оно впитывает энергию и несёт информацию сквозь время. Думаю, эмоции были сильными и их было много, потому это место впитало их, а мы неосознанно считываем то, что оно хранит в себе, пропускаем сквозь себя, как губка, и на выходе получаем такой результат. — Ясно, — фыркает Никита, сплёвывая талый снег. — Просто лучше не придумаешь. Может, от этого как-нибудь защититься можно? — Натяни на голову гондон, — со смешком фыркает Женька. — Из фольги или из резины — только тебе решать. Ни грамма не уверена в том, что это поможет, но зато хоть поржём. Сначала Никита очень хочет съязвить в ответ, но вовремя себя останавливает и благоразумно затыкается. Если всё действительно так, как говорит Нил, то гораздо лучше сейчас просто помолчать. И, как только Козырь твёрдо решает молчать до самой поляны, где они встретили призрака Саши, это происходит. — Помогите... — едва слышно разносится над лесом, звенит в верхушках ёлок и тает в свисте северного ветра. — Вы слышали? — моментально подбирается Никита, начиная озираться, кружиться по поляне и разрезать густую темень светом зажатого в ладони фонаря. Ёлки вокруг одинаковые. Снега намело столько, что ноги увязают почти по колено. Кружиться тяжело и жарко, а идти — так в разы тяжелее. Шелест снега и свист ветра сбивают с толку. Понять направление звука не получается. — Я слышу только, что смертью запахло, — негромко выдыхает Женя с клубами пара. — Очень близко. Почти рядом. Смертью молодой, но нездешней. — О чём она? — пытливо глядя на Шептуна и освещая его фонарём, спрашивает Козырь. — Она её чувствует, — пожимает плечами Даниил и морщится, прикрывая глаза предплечьем. — Ради Бога, перестань светить в ебало! — Прости, — виновато отзывается Ник, опуская фонарик. — Сука! — пыхтит Лёлик, взбираясь на холм и цепляясь за обледенелый ельник. — Да неужели же вам, блядь, сложно подождать! Я чуть не сдох, пока вскарабкался сюда! Скажи, Ром! — он озирается и меняется в лице. — Рома?.. — зовёт Полищук, лихорадочно мельтеша светом фонаря по ложбинке внизу. — Ромашка! — Вот же гадство! — выплёвывает Нил, понимая, в чём дело, одним из первых. — Пиздец! — шумно выдыхает Женька и, набрав в лёгкие побольше воздуха, орёт, кажется, на весь лес: — Чернявский! Голосище у неё такой, что снег осыпается с веток ближайших деревьев, а перепуганное вороньё чёрной орущей тучей взмывает в небо и начинает дезориентированно метаться, как после взрыва. — Нет! — шикает на неё Даниил, зажимая рот Волошиной ладонью. — Не надо, любимая. — Помогите! — меж тем доносится откуда-то со стороны поляны выше по течению, и, Никита уверен: это не Ромашка. Ник хмурится и вертится, пытаясь точнее определить направление, а Лёлик меж тем, скатившись в ложбинку, буквально съехав в пушистый снег, начинает пыхтеть, хаотично барахтаться в нём, силясь выхватить светом фонаря хоть что-то, но вокруг только метель, ёлки, ёлки, сугробы — и больше ничего. — Блядь, — максимально душевно выдыхает Волошина, скользнув ладонью по лицу, зажимает рот и бухтит невнятно: — Он снял очки. Нахрена он снял очки, Господи?.. — слёзы по её щекам начинают течь мгновенно и, кажется, бесконтрольно. — Он же… Мы же… — Хорош! — рявкает Нил, кажется, опомнившись первым. — Все угомонились! Без паники! Идти тяжело, он не мог забраться далеко! Мы найдём его. Лидерская речь собранного и вполне уверенного в себе человека производит на Лёлика эффект, только диаметрально противоположный ожидаемому. Полищук, удивительно резво, для своих габаритов, вылетает на холм и, молниеносно преодолев расстояние до Никиты, нависает над ним, как коршун над мышонком, сверкая непривычно злыми чёрными глазами. — Это всё ты! — гаркает он, обличительно тыча Нику пальцем в грудь. — Именно с твоим появлением здесь началось всё это дерьмо! Не слишком ли много призраков на один квадратный метр развелось, Ник?! Козыря такое поведение Полищука не пугает и не шокирует. Всего пару каких-то секунд он раздумывает над тем, чтобы перехватить Олега за запястье тычущей в грудак руки и от души вывернуть её, но решает, что идея хреновая. — Хватит! — грякает раскатом грома, сориентировавшись, Шептун и, подскакивая, перехватывает Полищука под руки, чтобы оттащить от Козыря. — Олег, хорош! Он не виноват! — Нехуй защищать его! — бушует Лёлик, пытаясь вывернуться из хватки Нила с яростью медведя шатуна. — Нехуй идти у него на поводу! Если бы вы двое сюда не потащили нас, этой херни не произошло бы! — Олег, — Женька, утирая слезы, тоже подаётся к ним, оттесняя Никиту за спину, закрывая собой. — Успокойся! Мы найдём его! — пытается достучаться она, но Лёлик не слушает. — Он же из тебя верёвки вьёт! — гаркает Полищук, от души зарядив Шептуну локтём по рёбрам. — Пусти меня, блядь! — Угомонись, блядь! — с трудом выплёвывает Нил — видать, Олег расщедрился не на шутку. — Ник не виноват! Лёлик всё-таки выворачивается из рук Нила, отскакивает и, одёргивая куртку, параллельно пытаясь отдышаться, брезгливо выплёвывает: — Ты его уже поёбываешь, потому так активно выгораживаешь, или пока только готовишь почву, Знахарь? Ник понимает, что сейчас будет, за секунду до того, как это происходит. Он успевает даже крикнуть: «Нил, нет!» — но эффекта это не производит. Кулак Даниила впечатывается точнехонько Олегу в челюсть. Полищук падает жопой в сугроб и мотает башкой. После морщится, трогая разбитую губу, растирает меж пальцами кровь и вскидывает на Шептуна нечитаемый взгляд. — Кто из нас кого поёбывает — лично тебя ебать вообще не должно, — удивительно спокойно говорит Нил. — Ничто, кроме твоих проблем с самоопределением и латентной бисексуальностью, не мешает тебе, в конце концов, поговорить с Чернявским о том, что между вами не-происходит. А сейчас завязывай беситься и поднимайся, — чеканит, протягивая ладонь. — Мы найдём его. Вместе. Ни для кого из нас не секрет, что ты чувствуешь к Ромашке, но возьми себя в руки и будь человеком. Пока все живы, всё можно исправить. Полищук молча смотрит в ответ долгую минуту, потом всё-таки хватается за протянутую руку и поднимается из сугроба, согласно кивая. Все четверо молча спускаются по склону вниз, оступаясь и барахтаясь в пушистом снегу, и кое-как в свете фонарика находят место, где следы Олега и Ромки расходятся в разные стороны. Первой заприметив их, Женька машет ребятам и орёт от старого дуба: — Пацаны, он свернул налево! Все устремляются за Волошиной, ныряют под низкие раскидистые ветки, преодолевают холм, затем ещё один, переходят просеку и выбираются к берегу, где, среди пенных быстрых вод горной реки, едва виднеется переправа из покрытых наледью камней. Все четверо останавливаются и переглядываются. — Не может быть! — качает головой Лёлик и выглядит он так… Краше в гроб кладут. — Ромка не смог бы здесь перейти! Здесь слишком быстрое течение! Камней почти не видно. Вы же знаете, он и так слепой, как крот. Если он полез сюда, то… Женька зажимает Лёлику рот ладонью и поднимает свободную руку, жестом призывая всех заткнуться. Пацаны послушно закрываю рты и слушают. Где-то вдалеке, за шелестом снега и свистом ветра, слышится треск сушняка. Звук, определённо, доносится с противоположного берега. Волошина молча кивает во тьму, а Полищук медленно убирает её руку от своего лица. — Ну что, господамы, — подаёт голос Даниил. — Все мы знаем, что призраки ветки не ломают. Кто первый? — Я пойду! — ни секунды не раздумывая, отзывается Никита. — Это всё произошло из-за меня, значит, я иду первым. — Прекрати нести хуйню! — мгновенно вспыхивает Нил. — В произошедшем нет ничьей вины! Первым пойду я. — Ну, конечно, — ехидно тянет Олег. — Если не ты, то кто?.. — Ну, если хочешь, можешь пойти ты, — в тон ему цедит Шептун. — Если яиц хватит. Никита пытается влезть между ними, чтобы как-нибудь разнять, и не сразу замечает, что, пока они втроём возятся и разбираются, лёгкая, гибкая Женька уже скачет по камням через реку. — Ребята… — пытается достучаться до них Козырь, но тщетно. — Я не понимаю, почему ты всеми нами пытаешься командовать! — абсолютно не обращает на него внимания Олег. — Кто решил, что ты наш негласный лидер?! — Я не считаю себя лидером, и никто меня им не объявлял! — бушует Даниил, пыхтя паром. — Пацаны! — чуть громче пытается Ник, но его никто не слушает. — Да?! — продолжает плеваться ядом Лёлик. — Так почему же тогда, из нас всех, хвост пушишь только ты? Знаешь, независимо от красоты и яркости хвоста, жопа под ним… — Я сейчас тебе ебало разобью, — очень спокойно и тихо предупреждает Нил. — Хорош, блядь!!! — орёт Никита — и вот тут-то оба затыкаются, переводя на него взгляды. — Пока вы тут срётесь, Ромашка непонятно где лазит, а Женя… — Мальчики! — зовёт Волошина с противоположного берега, подпрыгивая и размахивая руками. — Шевелитесь! Я долго ещё буду ждать вас?! — Придурки! — Никита будто припечатывает раскалённым клеймом — и, выдохнув, срывается вперёд, оставляя Олега с Даниилом далеко позади. Покрытые льдом камни всё-таки скользят под подошвами ботинок. Дважды он едва не теряет равновесие, оступаясь. Ноги, конечно же, промокают, но это всё — такая херня, в сравнении с исчезновением Ромки, что даже обращать внимание стыдно. В раскрытые объятия Женьки Ник падает с шумным выдохом. — Ты как, малыш? — спрашивает Волошина, поправляя его шапку и поглаживая по виску тёплой подушечкой большого пальца. — Ну же, посмотри на меня, — ловит его лицо в ладони и, заставляя запрокинуть голову, заглядывает в глаза. — Зефирка, всё нормально? — Я чуть не сдох там, — честно признаётся Ник, ещё раз выдыхает и утыкается лбом в её плечо. — Пиздец какой-то. Аж ноги трусятся. — Ничего, сейчас пройдёт, — обещает Женя, поглаживая его по затылку. — Ты отлично справился, Ники. Всё хорошо. Дыши. — Ты как, дебила ты кусок?! — Нил настигает его и накрывает плечо ладонью, но Ник стряхивает руку и уходит от прикосновения. — Вы бы дольше там ещё выясняли отношения, — шипит он, затягиваясь паром. — Идиоты! — Мальчики! — прикрикивает на них Женька. Немного порозовевший щеками Лёлик, ставший больше похожим на живого человека, чем на ходячий труп, преодолевает реку последним, останавливается около них, пыхтя, и прислушивается. Никита тоже прислушивается, шаря светом фонарика по берегу, покрытому редкой растительностью, по склону холма и ёлкам на нём. Никаких следов Ромашки он не видит — всё снегом заметает — зато слышит отчётливое и замогильное: «Помогите». — Нам туда! — сориентировавшись, бросает он, и первым срывается вперёд. Карабкаться по склону, барахтаясь в снегу, тяжело и жарко. Дыхание моментально сбивается. Сердце ебошит о рёбра. Нику катастрофически не хватает дыхалки. Он оступается и падает, но Нил перехватывает его за ворот дублёнки, рывком ставя на ноги, критически осматривает, хлопает по плечу. — Зефир, порядок? Никита злится, снова уходит от прикосновения и одаривает его таким взглядом, что Даниил на полшага отступает, поднимая руки в примирительном жесте. — Пацаны! — кричит вырвавшаяся вперёд Волошина — и все трое устремляются на звук. Женька, склонившись около старого однобокого дуба, трогает примятый снег под его низкими ветвями. Никита тоже присаживается, и в свете фонаря видит бурое пятно. — Сука! — шипит подоспевший Олег, затем выпрямляется и гавкает на всю поляну: — Рома! Роо́ооомааа́аааа!!! — Прекрати орать! — зло шипит нагнавший их Нил. — Больше шума, чем толку! Ты же знаешь, что он не слышит тебя! Олег только отмахивается от него, набирает в лёгкие побольше воздуха и рявкает на весь лес: — Чернявский!!! — Хорош верещать! — яростно выплёвывает Женька, шаря светом фонарика по рожам Полищука и Шептуна. — Пока вы здесь вопите, как бабы на базаре… Пока они там разговаривают и опять выясняют отношения, Ник, выхватив светом фонаря тонкую цепочку кровавых пятнышек на снегу, целенаправленно идёт по ней, не вслушиваясь в чужой трёп, разумно решив, что так будет лучше. Он сворачивает у ёлки, взбирается на холм, переходит заснеженное место, лишённое всяких деревьев, сам для себя определив его, в прошлый раз, как дорогу, и понимает, где находится. Это тот холм, с которого они с Нилом недавно летели кубарем. Ник быстро, насколько позволяет снег, спускается вниз, местами оступаясь, падая, барахтаясь, соскальзывая ниже на заднице, и приземляется как раз под той самой ёлкой, которую недавно подпирал. Осматривается, шарит светом фонаря вокруг — и замечает Ромку, сидящего у корней огромного векового дуба. — Ромашка! — бросается к нему, падает на колени рядом и начинает трясти за плечи. Тот не сопротивляется. В руках Никиты он — как тряпичная кукла — такой же бледный, холодный и бесчувственный. Глаза его широко раскрыты, зрачки практически полностью топят радужки. На бледной коже и рыжих кудрях не тает снег. Ника окатывает таким ледяным ужасом, какой он испытывал лишь раз в жизни — когда обнаружил тело бабушки. Его буквально примораживает к месту на секунду, а затем с головой накрывает волной паники. — Ромка! — истерично взвизгивает Козырь, прописывая Чернявскому пощёчину. — Очнись! Посмотри на меня! Ром! — встряхивает его раз, второй… На третий поверх кисти Никиты ложатся бледные полупрозрачные исцарапанные пальцы с запёкшейся кровью под ногтями. Ник медленно поднимает голову и встречается взглядом с Сашей. — Он не услышит тебя, — говорит призрак — и голос его кажется глухим и далёким, замогильным. — Он не здесь, — вторит выплывающий из-за ёлки Игорь, и выглядит он теперь иначе. На нём только ссадины, синяки и царапины. Башка, на удивление, целая, хотя шмотки всё равно в крови. — Вы… — рвано выдыхает с облаками пара шокированный Никита. — Вы видите друг друга? — Да, — улыбается Сашка, и его мёртвое лицо становится почти похожим на живое. — Мы встретились здесь. — Значит… — начинает Ник, но Игорь подходит ближе, касается невесомой рукой его плеча и тоже улыбается. — Да, Саша знает, — говорит он. — Я ему объяснил всё, что понял сам. Никита мнётся, тяжело сглатывает и мучительно подбирает слова, не зная, как спросить, а потом, наплевав на такт, спрашивает, как чувствует: — И что ты понял, Игорёк? — Нас больше нет, — качая головой, печально улыбается тот. — Мы умерли. — Ты помнишь, как это произошло? — Никита заставляет себя собраться и даже умудряется как-то справиться с дрожью в голосе, а Игорь только головой качает. — Ты помнишь, кто убил тебя? Кто убил вас? — Нет, — немного помолчав, отвечает призрак, пока Козырь скользит по нему быстрым взглядом, отмечая что синяки на шеях Игоря и Саши идентичные. — Я помню только красные лужи на разбитом асфальте, дождь и обгоревшие машины на дороге. Память у Ника хорошая. Он быстро сопоставляет и понимает, о чём говорит Игорь. Нил упоминал вскользь. — Нет, — отрезает Никита. — Это было задолго до того, как ты умер. За несколько месяцев. Попробуй вспомнить, как ты погиб. — Он не может, — едва слышно говорит Сашка — и голос его тонет в свисте ветра. — Мы оба не можем. Мы не знаем. Помоги нам, Никита. — Никита! — орёт с холма запыхавшийся Шептун, Ник поворачивается, отвлекаясь на него, и оба призрака растворяются в снежной дымке, а Даниил уже спешит вниз, оступаясь и загребая снег. — Ники! Никита не сразу понимает, что что-то тёплое стекает по подбородку. Доходит, только когда на губах ощущается отчётливый солоноватый привкус крови. Всё как в замедленной съёмке — даже ветки деревьев медленнее колышутся на ветру. Ник осознает, что соображает слишком заторможенно. В глазах на секунду темнеет, а в следующую Нил уже падает на колени рядом, ловит его лицо в ладони и заглядывает в глаза. — Ники! Дыши! Смотри на меня! Ник! — рявкает он, встряхивает за плечи, поглаживает по подбородку и щекам, размазывая кровь по коже. У Никиты так кружится голова и ему так откровенно похуй… В какой момент рядом падают перепуганная Женька и бледный, как покойник, Лёлик — Ник не знает. Ветки ёлок, кружась, смыкаются над головой, и в лесу становится совсем темно. Козырь слышит отчётливый звонкий крик и плеск воды, и, наверное, отключается. Его просто затягивает в обволакивающую бархатную темноту, лишённую звуков, запахов и ощущений. Его поглощает восхитительное мягкое ничто — и Ник не сопротивляется. Обнаруживает себя он с трудом. Сначала шарит руками, щупает, трогает. По ощущениям и запаху понимает, что под пальцами бомбер Даниила. Глаза пульсируют болью изнутри. Веки кажутся свинцовыми. Разомкнуть ресницы — задача непосильная, но Никита как-то с собой справляется. Даже выпрямляется, глядя на бледного притихшего Шептуна. — Эй, — давит из себя улыбку, касаясь холодными пальцами щеки Даньки, и думает, что выглядит это жалко. — Нил, ты чего? Тот медленно, шумно выдыхает, прикрывает глаза, а потом сгребает его в объятия с такой силой, что, кажется, задушит. Прижимает к себе, тычется носом в волосы над виском, у края сьехавшей шапки, и шепчет на ухо: — Ещё раз такую хуйню выкинешь — и — клянусь! — я урою тебя! — Всё нормально, — шмыгает носом Никита, сглатывает кровавый сгусток, с трудом справляется с рвотным позывом, и с не меньшим трудом продолжает улыбаться. — Всё хорошо. Я нашёл Ромашку, — срывается с губ как-то само собой, и только теперь запоздало вспоминается, что на поляне они не одни. Ник отстраняется немного, осматривается и замечает сидящего в снегу Олега. Ромка лежит рядом. Женька как раз заканчивает пристраивать Чернявского затылком к бедру Полищука и начинает активно шарить по карманам куртки Ромашки. Находит в нагрудном очки, с заметным облегчением выдыхает и цепляет оные на покрытую веснушками переносицу рыжего. — Нет-нет, — говорит Олег как-то… Не так. В его голосе столько беспокойства, осторожности, какой-то щемящей нежности, горечи и тоски. — Погоди, — Лёлик аккуратно снимает очки, кладёт Ромашке на грудь, стаскивает свои перчатки и бережно, мягко касается его лица подушечками пальцев. — Сейчас. Сейчас я попробую что-то сделать. Сейчас я верну тебя. Ромка, Ромашечка, родной, слушай меня, — шепчет, прикрывая глаза, рвано выдыхает, поглаживает Чернявского по лбу, по заснеженным кудрям, по переносице. — Слушай мой голос. Женька подаётся ближе к Олегу и накрывает его плечо ладонью. Лицо Волошиной превращается в восковую маску печальной сосредоточенности — и Никите это пиздецки не нравится. Он ещё не понимает, почему, но уже подаётся вперёд, сжимая под пальцами второе плечо Полищука. — Давай, Тод, — шепчет тот, скользя дрожащими пальцами по бледным, на вид почти бескровным рукам Ромки. — Иди ко мне. Иди на мой голос. Ты же знаешь: там, в тумане, ничего нет. Никита упускает момент, когда Даниил поднимается, не слышит, за шумом крови в ушах, скрипа снега под подошвами его ботинок. Осознает, что что-то изменилось, он только тогда, когда Шептун встаёт на колени за спиной Полищука. Козырь не знает, зачем это делает — он просто отпускает плечо Олега и перехватывает освободившейся рукой Нила за руку, переплетая пальцы. Женя тоже ориентируется как-то молча, сама, без слов. Она переплетает пальцы с Никитой и Олегом. Когда соединяют руки Лёлик и Нил, Ромашка судорожно жадно вдыхает, кашляет и начинает хаотично шарить ладонью по груди. Лёлик тоже выдыхает, размыкает круг и с вымученной улыбкой водружает очки Ромке на переносицу. Тот открывает абсолютно нормальные глаза и устало улыбается. — Привет, Коппер, — голос у Ромки хриплый, как после долгого ора. На потрескавшихся бледных губах виднеется тёмная корка запёкшейся крови. Чернявский, так и лёжа на бедре Полищука, протягивает подрагивающую руку, накрывает его щёку ладонью и поглаживает. И Олег… Он просто делает это. Он просто тычется в ладонь губами, трётся носом, прикрывает глаза, накрывая руку Ромашки своей, и шепчет: — Я зарою тебя нахуй в этом снегу. Ромашка клокочуще смеётся и очень нехорошо кашляет, слабо качая головой. — По ту сторону ты всегда говоришь другое. Они все вместе помогают Чернявскому кое-как сесть. Женька обтирает ему губы влажной салфеткой, потом тянется за новой и подаётся к Нику, но тот только улыбается, отстраняясь. — Я могу сам. — Вы оба — редкостные долбоёбы, — тяжело заключает Даниил, суя им с Ромой по кофейной конфете. — Вас просто… — Саша Царёв, — хрипло кашлянув, выдавливает из себя Ромка, садясь ровнее. — Его зовут Александр Царёв, — запускает руку в карман куртки, вытаскивает что-то и, протянув вперёд, разжимает кулак. На ладони у Ромашки оказывается мокрая красно-зелёная грязная шахматка. — Он родился восемнадцатого мая. Я знаю, где он жил, в какой школе учился, каким автобусом приехал сюда. Я смогу найти его страницы, выяснить, с кем он общался, и, может быть, так мы выйдем на Леля. — Это всё, конечно, дохуя пиздато, — покивав головой, хмыкает Лёлик, поднимается и помогает Ромашке встать. — Но у тебя охуенное переохлаждение, я считаю. — Да нет у меня никакого переохлаждения, — смущённо улыбаясь, неумело врёт Чернявский. — Я нормально чувствую себя, Леж. — Не пизди мне! — рыкает тот. — Нас ждёт охуительно серьёзный разговор по дороге домой, Роман, — сообщает Олег непривычно серьёзно, и Никита с Даниилом настороженно переглядываются, а Женька только шумно тяжело вздыхает.