Я тебе верю

Общий чат умолкает, когда, последним из всех, Лёлик отписывается о том, что он дома. Никита в свете фонарика какое-то время ещё возится в кухне, домывая посуду, заглядывает в гостиную, где на диване спит Максим, прикрывает его пледом, убеждается, что у Гнуси есть еда в миске, и уходит наверх, поднимаясь по тускло освещённым ступенькам. Бросает короткий взгляд на забитое клеёнкой окно и закрывается в своей комнате. Включает гирлянды, плюхается на постель и кладёт молчащий телефон на солнечное сплетение. В голове у него больше вопросов, чем ответов. Никита вертит мобильник в руках и пялится в потолок. Потолок на его вопросы, конечно же, не отвечает. Сам Ник не может на них ответить. Вопросов у него значительно больше, чем ответов. Он прикрывает глаза, пытаясь вспомнить, пытаясь вызвать перед мысленным взором картинку — и это ему удаётся. На заснеженной тёмной поляне, плечом к плечу, стоят Игорь и Саша. В них есть что-то такое очевидное, но незаметное, если не вдумываться и не искать. Что-то, что лежит на поверхности. Ник врубает ещё одну гирлянду, рывком поднимается с постели и замирает напротив зеркала. Он смотрит на своё отражение, и сознание рядом с ним в зеркальной глади рисует Игоря и Сашу. Никита рассматривает всех троих, и понимает как нельзя лучше: они похожи. Все они трое похожи друг на друга настолько, насколько только могут быть похожими чужие люди. Светлые отросшие волосы, голубые глаза, рост, телосложение — всё как под копирку. Игорь и Саша синхронно подмигивают Нику из зеркала. Козырь медленно моргает, и отражения исчезают. У него в башке почему-то неожиданно наступает удивительная ясность. Козырь падает на постель, широко раскинув руки, смотрит в потолок с минуту, потом находит телефон под боком и открывает их с Нилом переписку. Прикусывает уголок губ, вертится, мнётся, не знает, как написать и стоит ли писать вообще. Сам Никита пообещал себе не писать, не отвлекать. Он и так занимает большую часть времени Даниила. Нил находится у него дома чаще, чем у себя. Ник не будет мешать. Ник позволит им побыть с сестрой вместе. Ник не будет отвлекать. Не будет. Не… Он быстро тыкает пальцами по сенсору, набирая: «Я — третья жертва». Облизывает губы, стирает текст, закрывает переписку и блокирует телефон. В его голове быстро и чётко формируется логическая цепочка, выстраивается последовательность действий, которая могла бы помочь, которая могла бы всё разрешить и расставить точки, при правильном воплощении которой, Лелю будет просто нечем крыть, при правильном воплощении которой, никакой папа в сельсовете и никакой крёстный участковый не помогут. Ник грызет обветренные губы, глядя в потолок. Впервые, за семнадцать лет жизни, он так хорошо понимает, что нужно делать. Он понимает — и не знает, как объяснить остальным, что не нужно усложнять, не нужно искать доказательную базу, не нужно реконструировать убийства и искать место преступления, что это всё — лишнее. Лишняя, ненужная трата времени. Достаточно просто дать Лелю повод. Достаточно просто позволить ему поверить в собственную безнаказанность. Достаточно позволить ему поверить, что Никита может стать третьей жертвой. Не надо усложнять. Нужно просто ловить на живца. Всё так удивительно, до смешного просто… Никита знает, что это — единственно правильное решение. По-другому, даже если соберут доказательную базу, они всё равно не смогут добиться какого-то внимания со стороны полиции. Они — просто дети, просто школьные враги. Это просто шутка. Просто попытка насолить. Просто детская шалость. Никто не воспримет их всерьёз. Никто не станет даже слушать их. Но Ник знает, как поступить правильно, и он полон решимости это сделать. Он закуривает, садится на постели и смотрит в темноту. В жизни всё так удивительно просто — не надо усложнять. Надо только придумать, как заманить Леля в заранее расставленные силки. Надо только придумать, как объяснить всё Нилу. Почему именно Нилу — Ник не знает. Он не понимает, почему эта мысль рождается в голове первой. Может быть, потому что Олег всё-таки прав: Даниила никто не объявлял лидером, хотя все негласно считают его таковым. Зачем Нику нужно его одобрение и нужно ли — Ник для себя тоже ответить не может. Он размышляет несколько минут, сидя на кровати, вдыхая вишнёвый пар, и понимает: не нужно. Даже если Даниил будет против, даже если он не одобрит такое решение, даже если он будет орать матюками и утверждать, что это идиотизм — Никита поступит так, как считает нужным, при поддержке Нила или без неё. По сути, он не оставит Даниилу выбора, оставляя выбор: просто подыграть или, в самом деле, поверить. Козырь не знает, какой из вариантов лучше. Возможно, просто поверить — даже лучше, чем подыграть. Так будет правдоподобнее и натуральнее. Так вероятность того, что Лель поведётся, несоизмеримо выше. Ник грызёт губы, думает, насколько бесчестно поступит, если заставит всех поверить, если это всё превратится в театр одного актёра. Думает, чем это закончится для них. Думает, захотят ли остальные, после этого, общаться с ним, или его спектакль, построенный на распавшейся дружбе, воплотится в реальность. Он думает-думает-думает. Грызёт губы до крови, вертит электронку в руках — и не знает, какой из этих вариантов правильнее. Тупо не может выбрать. Просто неспособен решить. Его разрывает, раздирает на куски противоречиями, кидает, как хилую шлюпку в штормящем океане, между «правдоподобно» и «честно». Он вертит эту мысль так и эдак, как дешёвую потаскуху. Снова прикрывает глаза, представляя варианты действий, представляя осуждающий взгляд Нила, представляя, что больше не сможет заговорить с ним, почувствовать шёлк волос под пальцами и тёплое дыхание на коже. Никита всё это представляет — и ему делается дурно. Мотает лохматой башкой, прикусывает губы, криво усмехается и думает: «Никогда не предполагал, что я настолько слабый». Он прикрывает глаза, оказываясь в полной темноте. В ней нет ни верха, ни низа. Под ногами нет пола — только вода, по которой расходится светящаяся рябь от его шагов. Ник идёт вперёд, пока тьма не рассеивается, пока перед ним не появляется заснеженная дорога, редкие ёлки и сгоревшая лесопилка, чернеющая своим остовом. Кожу жжёт морозом. Никита стоит босиком, в пижамной футболке и штанах, слушая, как ветер свистит в кронах высоких вековых деревьев, как сухой снег шуршит о снег, пока из тёмных руин к нему не выходят, держась за руки, Саша и Игорь. Козырь смотрит на них долгую минуту. Они смотрят в ответ мёртвыми голубыми глазами. Все трое молчат. Не потому, что им нечего сказать. Никите есть дохуя, что сказать, как и его подсознанию, которое сейчас может говорить с ним голосами покойников. — Почему он убил вас? — спрашивает Ник у пацанов. — Что вы сделали такого, что заставило его вас убить? Почему вы ему понравились? На кого вы похожи? На кого похожи мы? Ребята молчат в ответ. — Он просто больной, Ники, — спустя какое-то время, отвечает Саша, криво усмехаясь усмешкой самого Никиты. — Не надо искать логику в поступках психопата. — Я ищу логику в поступках серийного убийцы, — качает головой Ник. — Не психопата. Его что-то сподвигло сделать это, и я пытаюсь понять, что. — Я казался ему безопасной жертвой, — говорит Игорь с горькой улыбкой. — Тихий, спокойный, хрупкий, лёгкий, как пушинка. Лёня легко мог бы справиться со мной — поэтому он выбрал меня. — Нет, — сразу отметает этот вариант Никита. — Что-то ещё. Что в тебе было такого? Говори, Игорь! — Не знаю, — пожимает плечами тот. — Я писал стихи, часто зависал в приложениях. — С кем ты знакомился? — медленно произносит Ник, и по мере того, как слова срываются с губ, до него доходит. — С кем ты знакомился?! Ты знакомился с пацанами! Ты искал парня. Вот, почему он выбрал тебя! — Гениально, Шерлок! — усмехается Сашка; Никита, глядя на эту усмешку со стороны, понимает, как же мерзко он выглядит, когда делает так же. — Просто чудеса логики и дедукции. — Так вот, в чём причина, — выдыхает Козырь, удивляясь тому, как всё просто. — Гомофобия. — Тепло, — поджимает губы Игорь, — но не жарко. Думай. Ты знаешь ответ. Думай о причинах гомофобии. Ты справишься. — Латентный гомосексуализм, — пожевав губу, кивает Ник, начинает шарить по карманам в поисках электронки, вспоминает, что в пижаме нет карманов, и чертыхается. — Феноменально, блядь, — ехидничает Саша. — Выдай нам ещё какое-нибудь сногсшибательное умозаключение. — Всё очень просто, — говорит Никита, облизывая искусанные губы. — Его не приняли бы в его кругу общения. Его не поняли бы. Он бы потерял авторитет. Никто из его друзей не знает о его наклонностях. Он маскируется, как только может. Причина его мерзкого поведения — это постоянно подавляемые, скрытые желания, — Ник поворачивается к Игорю, смотрит на него с полминуты, а потом медленно моргает. — Он не планировал убивать тебя, — медленно произносит Козырь, до которого постепенно доходит. — Ты был первой его жертвой. Он вообще не планировал никого убивать. Это произошло случайно, и самого его шокировало. Он прожил какое-то время с этой мыслью, распробовал ощущения, перебрал эмоции и смирился с тем, что сделал. Как он избавился от тела? Он закопал тебя в лесу? Закопал хорошо, если тебя так и не нашли. Значит, он всё продумал и замёл все следы. Учитывая время совершения преступления, очень разумно, для пацана его тогдашнего возраста. Вряд ли бы у него получилось. Вряд ли бы у него получилось, если бы он действовал один. Значит, ему помог кто-то. Я не верю в то, что ему помогли Барсук и Джаник. Они его ровесники. Вряд ли они втроём смогли бы обставить всё так, будто ничего не произошло. Вряд ли Лель смог бы объяснить им всё и не спалиться. Тут должен был действовать кто-то другой, кто-то старше и умнее, кто-то, кто осведомлён о поисковых операциях, кто знает эти процессы изнутри. Кто-то такой, как его крёстный или его отец, или два этих старых мудака вместе. Они помогли ему! Они помогли избавиться от тела, и поэтому всё сошло Лёне с рук. И поэтому Лёня решил попробовать ещё раз, будучи полным уверенности в своей безнаказанности. Что-то стало катализатором, который заставил его так поступить. Что-то заставило его найти тебя, — говорит он, поворачиваясь к Саше. — Эмоции притупились, воспоминания поблёкли. Возможно, он бы не решился на второе убийство, но что-то произошло. Случился какой-то эмоциональный всплеск, стресс, толчок — был какой-то катализатор. Моё появление в школе стало этим катализатором. Он увидел во мне вас. Это я виноват в том, что тебя убили, — говорит он Саше. — Ты умер не от моей руки, но, косвенно, я виноват в твоей смерти, потому я возьму на себя ответственность и заставлю Леля понести наказание. С помощью ребят или без их помощи. Никита выдыхает, открывает глаза, лёжа на постели, и с минуту смотрит в тёмный потолок, на котором пляшут тусклые отблески света гирлянды. Решимость, плещущаяся внутри, переполняет его, угрожая, перелившись через край, вылиться в удивительные, по степени своего идиотизма, поступки. Козырь берёт в руки телефон, открывает диалог, уверенно строчит: «Нам нужно расстаться!» — и тыкает по самолётику. Сообщение улетает, а Ник сидит в прострации, хлопая ресницами. Оказывается, это так просто. Так… Будто ничего и не случилось страшного. Будто вообще ничего не было. Главное — правильно настроиться. «Что, бля?!» — пиликает сообщение от Нила, и Никита тяжело вздыхает. Нихуя, блядь, не просто. Он грызёт губу и набирает: «Я — третья жертва». Даниил молчит долго. С минуту молчит, а по ощущениям — целую вечность. Козырю делается холодно и неуютно. Он растирает немеющие плечи и окидывает взглядом комнату. Нил присылает сообщение: «Этого не будет» — и ещё одно следом: «Мне прийти?» Никита прикрывает глаза, падает на спину, смотрит в потолок и выдыхает пар. Что это пар — доходит не сразу. Осознание заставляет сесть на постели и придирчивым взглядом осмотреть комнату сквозь полумрак. Пальцы мёрзнут. Ник дышит на них ещё и ещё. Накрывает ладонью холодный кончик носа. Смотрит, как морозные узоры инея ползут по оконному стеклу у самой рамы. Зовёт негромко: — Катя? «Ники» — прилетает сообщение от Нила. Телефон мерцает экраном. Гирлянды над кроватью мигают и гаснут. Никита слышит отчётливый топот, а после, подсвечивая себе телефонным фонариком, смотрит на маленькие отпечатки детских ножек на паркете. Следы видны недолго. Они хрустят инеем, становятся отчётливее и исчезают. — Катя, не балуйся, — говорит Ник тихо, соскальзывает с кровати и идёт проверить соляную дорожку у порога. Дорожки, конечно, не обнаруживает, и, когда тянется за пачкой в угол, начинается это. Сначала оконные стёкла дрожат и дребезжат в рамах, как от сильного порыва ветра, потом со скрипом начинает раскачиваться люстра. Судя по громкому топоту, Катя нарезает круги по спальне. Босые ноги и спину обдаёт каким-то неестественным, леденящим холодом. Ник думает, что такие ощущения, наверное, испытывает человек, окунаясь в жидкий азот. Воздух кажется настолько морозным, что при дыхании покалывают горло и лёгкие. Спирает дыхание. Дерёт горло. Окно снова дребезжит стеклом. Никита на секунду теряется, не зная, чем заняться в первую очередь — где именно соляная дорожка сейчас нужнее. Он склоняется у порога, но его будто толкают. Пакет выскальзывает из рук и разбивается о пол, образуя соляную горку. — Знаешь что? — зло бросает Ник, довольно громко — так, чтобы не сомневаться: девчонка услышит. — Ты, по-моему, потеряла всякий страх и совесть! — шипит он, не будучи до конца уверенным, бывает ли то и другое у призраков. Оконное стекло в ответ только насмешливо дребезжит, и Никита подаётся к нему. На стекле, обрамлённый рамкой инея, красуется ряд цифр: «16115927 16683239 1168235361» — Это что? — не понимает Козырь, кружится по комнате, озираясь, но слышит только собственное сбитое дыхание, далёкий детский смех и топот босых ножек. — Какой-то шифр? Катя! Это шифр? — орёт он в пустоту комнаты. — А какой ключ? Что ты пытаешься мне сказать?! — рявкает Ник, и оконное стекло на месте надписи идёт трещинами так, будто собирается плюнуть осколками ему прямо в рожу. — Твою мать! — выдыхает Никита, отшатываясь. Только этой хрени ему сейчас и не хватает. Телефон истерично орёт входящим, вибрируя в ладони. Ники подкидывает на месте, он едва не роняет смартфон, выдыхает и жмёт на зелёную трубку, не глядя. — Зефир, что с тобой происходит? — пыхтит Нил в микрофон. — Что у тебя там, чёрт тебя дери, творится?! — Я… — с трудом выдавливает из себя Ник, глядя, как у его ног образуются морозные узоры на паркете. — Я не очень понимаю, — выдыхает облако пара он. — Данька… — Ничего не предпринимай! — тяжёло дыша, инструктирует Даниил. — Я уже иду к тебе! — Я же сказал тебе, — медленно произносит Никита, зачёсывая пятернёй чёлку со лба к затылку, сидя прямо среди морозных узоров на паркете. — Мы должны расстаться. — Хуюшки! — зло чеканит Нил, треща чем-то. — Мы расстанемся только после того, как ты сможешь объяснить мне причины! А до тех пор, Зефир, уж прости, но тебе придётся меня терпеть вне зависимости от того, хочешь ты этого или нет. — Я не знаю, как тебе объяснить, — с трудом выдавливает из себя Ник; что-то душит его, не давая нормально вдохнуть; картинка перед глазами плывёт. — Ты же видишь: мы такие похожие. — С тобой? — спрашивает Шептун; снег скрипит, наверное, под подошвами его ботинок. — Ты и я? — Нет, — нервный истеричный смешок срывается с губ Козыря сам собой, голос позорно дрожит. — Нет. Мы похожи — я и они. — Не неси хуйни! — раздражённо бросает Даниил, и в нём будто выгорает весь запал. — Ты не можешь не видеть сходства, произносит Ник, шмыгает носом и смотрит, как люстра под потолком, покачиваясь, потихоньку набирает скорость. — Просто поставь нас втроём в ряд. Мы же как братья. Я идеально подхожу по типажу. Даже если мы найдём доказательства, даже если мы попытаемся достучаться — никто не станет нас слушать. Лучше всего ловить на живца. Я — отличная приманка. А пока ты рядом, Лель ко мне не подойдёт. Это значит, мы должны расстаться — ярко, громко, — у Никиты пиздецово дрожит голос. — Так красочно и показательно, чтобы вся школа видела. Это станет катализатором. Это будет толчком. Он начнёт действовать, видя, что тебя нет рядом со мной. Тогда мы сможем поймать его на горячем. Таков мой план. — Ебал я план твой! — жёстко, безапелляционно отвечает Данька. — Если это ставит под угрозу твою жизнь — ебал я твой план! Ты меня понял?! — Нил, — всхлипывает Никита, зажимая дрожащие губы такой же дрожащей ладонью, и в этот момент дверь комнаты медленно, со скрипом открывается. — Я… с паром выдыхает Ник, глядя, как следы маленьких детских ножек инеем проступают на полу и уходят из комнаты. — Я не могу сейчас говорить, — он сглатывает ком и сбрасывает вызов. Шмыгает, утирает мокрый нос рукавом и решительно поднимается на ноги. — Погоди, — говорит, шагнув в тёмную пустоту коридора, тяжело сглатывает ещё раз и пытается прокашляться — голос его подводит. — Катя, подожди. Что ты пытаешься сказать мне? Ник светит себе под ноги телефоном и видит, как следы медленно окольцовывают его, а потом не спеша уходят вдаль по коридору — в ту часть дома, где он, с момента переезда, так ни разу и не побывал. Козырь всего секунду медлит, потом берёт зажигалку и свечу со стола в своей комнате и возвращается в коридор. Следы снова окольцовывают, появляются и тают на полу так, будто ребёнок переминается с ноги на ногу в ожидании. А потом призрак идёт во тьму, и Никита, зажигая свечу, шагает следом. Он идёт по пыльному тёмному коридору там, где двери ещё не отполированы и не вымыт пол. Осматривается, поднимая свечу повыше, и старается не упустить из виду белеющие на полу следы. Следы упустить сложно. Они проступают так, будто девочка ждёт, если Ник вдруг останавливается, присматриваясь. Около дальней широкой двери в тупике коридора они проступают ярче всего и исчезают. Козырь дёргает дверь раз, второй — замок не поддаётся. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?! — кричит он в пустоту. — Куда ты ведёшь меня? Что за дверью, Катя? Где ключ от неё? Я не могу… Договорить не успевает. Замок тихо щёлкает и дверь медленно, со скрипом приоткрывается. Никита хватается за ручку, чувствуя, как пальцы примерзают, на миг прилипают к металлу. Он открывает дверь шире и медленно шагает в помещение, высоко поднимая свечу над собой. Комната оказывается настолько пыльной, будто никто в неё не заходил десятилетиями. В ней обнаруживается широкий дубовый письменный стол с парой кресел перед ним и одним за ним. Справа камин, слева диван. На полу изумрудно-зелёный ковёр, цвет которого с трудом удаётся различить под слоем пыли. Вдоль стен, от пола до потолка, высятся стеллажи с сотнями книг. Никита медленно проходит к столу, ставит на него свечу и осматривается. Старая лампа, подсвечники, чернильница с пером, стопки каких-то бумаг, припавших слоем пыли… Здесь нет ничего. Никита не понимает, зачем девочка привела его сюда. Он берёт свой подсвечник со свечой и, под скрип старых половиц, подходит к стеллажам. Стирает ладонью пыль, смахивает паутину и смотрит на корешки книг. Очень многие названия на них непонятны ему. Скорее всего, они на немецком. Козырь пропускает полку и переходит к следующей, которая ему гораздо понятнее. На толстых корешках тут нет названий — есть только цифры. Никита понимает сразу: это годы. Вероятно, это канцелярские книги с лесопилки и, возможно, откуда-то ещё. Он тянет одну из них, садится на диван просто в пыль и открывает скрипучий бордовый кожаный переплёт. Экземпляр в его руках оказывается не канцелярской книгой. Внутри фотографии. Это старый фотоальбом. С его первой страницы на Ника смотрит женщина, как две капли воды, похожая на мать Даниила. Она обнимает смеющуюся кудрявую девочку, которую было бы удивительно просто перепутать с Эммой, если бы Козырь точно не знал, на кого именно он смотрит. Ник гулко захлопывает альбом, поднимая облако пыли, и спрашивает в пустоту: — Ты хотела это мне показать? Катя! Никто ему не отвечает. Только стёкла в окне, находящемся позади стола, тихо дребезжат, а потом со стопки пыльных бумаг на пол падает папье-маше. Грохот в тишине стоит такой, что Никита вздрагивает. Красное пыльное яблоко катится к его ногам, наворачивает круг, оставляя за собой след, и останавливается. Козырь медленно подходит к столу, шагая средь пыли вдоль дорожки, оставленной поделкой. На пыльной столешнице, просто у него перед глазами, будто кто-то выводит их пальцем, проступают цифры: «16115927 16683239 1168235361» — Что это? — кричит Ник, запрокидывая голову к тёмному потолку кабинета. — Что это?! Я не понимаю! Катя! Дверь, от души долбанув о косяк, со щелчком захлопывается, поднимая облако пыли над полом. Порывом ветра гасит свечу. От дыхания в воздухе моментально начинает подниматься пар. Ник интуитивно отшатывается, вжимаясь бёдрами в край стола, пытается сквозь тьму в кабинете рассмотреть хоть что-то. От первого удара в дверь полотно, кажется, дрожит и идёт рябью. Никиту сносит с места, как ветром. Он молниеносно огибает стол, замирая за креслом и намертво вцепляясь пальцами в его скрипучую изумрудную кожаную спинку. Стук повторяется снова и снова. Кто-то с таким остервенением лупит в дверь, что, кажется, вот-вот вынесет её к чертям собачьим. У Никиты аж внутренности скручивает тугим узлом от адреналина. А потом из-за двери гаркают: — Ники! Никита! Немедленно открой эту ебучую дверь! До Козыря не сразу доходит, что это Шептун, а когда доходит, его окатывает такой волной облегчения, что начинают дрожать ноги, и возникает желание немедленно осесть на пол. — Никита! — бушует снаружи Данька, с остервенением колотя по дереву, судя по звукам, ногами. — Ники! Когда Ник смелеет, осторожно выбирается из-за кресла, делая первый шаг в направлении двери, с полки падает альбом, с грохотом приземляясь в пыль, поднимая её облако. Страницы листает, как ветром, которого, конечно же, в кабинете нет. Альбом раскрывается на какой-то из страниц, но на какой — Никита не успевает понять. Дверь распахивается, и Нил, словно вихрь, влетает в кабинет, безошибочно находя Никиту среди пыльной темноты. Сразу сгребат его в охапку, прижимая к груди, и Козырь позволяет себе расслабиться, повисая в руках Шептуна, вдыхая знакомый успокаивающий запах его парфюма с воротника бомбера. — Вы тут охренели?! — шипит Нил, и интонация у него такая, что тянет вздрогнуть — кажется, от его голоса весь кабинет замёрзнуть может. Да что там кабинет — весь дом. — А ну вон по своим углам! — яростно гремит Даниил, продолжая прижимать Никиту к себе, не позволяя отстраниться и осмотреться. — Прочь, пока я окончательно не взбесился и не прочитал отходную! Что-то с грохотом падает, сыплется и шуршит. Ник честно пытается выпутаться из рук Нила, но нихера у него не получается — Шептун крепко держит. В какой-то момент до Козыря доходит: сыплются книги и альбомы. Всё, дрожа, падает с полок. Лампа под потолком, раскачиваясь, звенит хрусталём, угрожая свалиться им на головы. — Вы ещё со мной тягаться будете?! — рявкает Данька — и голос его перекрывает шелест с шорохом. — Вы кого пугать вздумали?! Я давно пуганый! Забыли, в каком измерении находитесь? Так я напомню! Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum, — начинает он, и что-то неуловимо меняется. До Ника доходит не сразу: стихает шум, книги прекращают сыпаться с полок. Хватка Нила ощутимо слабеет, и Ник этим незамедлительно пользуется, выворачиваясь из его рук. Даниил всё ещё придерживает за плечи, сквозь полумрак заглядывает в глаза. Потом осторожно ловит лицо Никиты в ладони, поглаживая подушечками больших пальцев по щекам, заправляет за уши растрёпанные пряди волос, выдыхает и прижимается лбом ко лбу, шепча в губы: — Ты до усрачки напугал меня. — Это не я, — едва различимо шепчет Ник, немного отстраняется, осматривается и выдыхает ровнее. — Это они привели меня сюда. — Они? — непонимающе хмурится Нил. — Катя и тот, второй, — говорить Никите тяжело — губы сохнут, воздуха не хватает. — Давай выйдем отсюда. Выйдем на воздух. Здесь так тяжело дышать… — Давай, для начала, просто выйдем, — предлагает Даниил, выталкивая его в коридор, и, шагнув следом, гулко захлопывает дверь за собой.