Перекрестки

Здесь даже воздух казался другим — колючим, пропитанным железной рудой и хвойным морозцем. Он вгрызался в кожу за секунды, вымораживал тепло из движения, и улица была врагом — молчаливым, терпеливым, с которым не договориться. Но внутри домов — низких, приземистых, сложенных из грубого дикого камня — теплилась жизнь. Не та праздная нега побережья, где солнце балует круглый год, а скупая, выстраданная, добытая из печи, что пожирает дрова как дракон золото. Люди в Надоре говорили отрывисто, обжигая горло каждым словом на морозе, и за порогом не тратили лишних слогов — но в избе, прижавшись плечом к плечу, они умели молчать по-другому: тепло, уютно, без пустоты между сердцами. Они не расточали любезности, потому что лесть здесь считалась глупостью, сравнимой с прогулкой без шапки в трескучий мороз. Зато они ценили умение держать удар — и еще больше ценили умение согреть. Плечом, словом, куском хлеба, только что вынутого из печи, последней щепкой из поленницы. На побережье тепло было даром природы — его дарили солнце и море, им дышали сквозь распахнутые окна. В Надоре тепло добывали кровью из руды и потом из тесных шахт. Его берегли, как зеницу ока, передавали с рук на руки, как свечу на ветру. И делились только с теми, кто этого стоил. Рокэ вдруг понял: он еще не знает, замерзнет ли здесь насмерть до весны. Но впервые в жизни его греют не стены чужого дома. И не печь. А люди. И это чувство оказалось страшнее любого мороза. Они пробыли в Надоре почти до Зимнего Излома. Рокэ несколько раз выезжал с эром на шахты и в ближайшие деревни. Герцог часто оставался в таких деревнях на ночь, и Рокэ соответственно тоже. Наблюдая за людьми с печки, которую специально натапливали почти до красна. А в замке Ричард часто засиживался допоздна, Рокэ тоже, просматривая документы, которые можно было бы взять на вооружение на полуострове. Правда, многое надо было доработать и адаптировать под реалии полуострова с чем эр пообещал помочь. Иногда к ним присоединилась герцогиня Айрис, которая гнала их спать, если они уж слишком задерживались. Она приносила что-то горячее, садилась с ними, обсуждая то или иное решение Ричарда. Рокэ не раз замечал, как маршал иногда подбирал камни на шахтах и расставлял их на каминную полку. Рокэ не мог определить по какому принципу выбирались эти камни, но каждый камень был очень красивым. И он сам начал искать на рудниках такие же интересные экземпляры. Правда потом эти камни оказывались на столе у маршала, который долго держал их в руках и отправлял на полку, на первый ряд. Рокэ немного гордился этим. Что-то подсказывало, что Ричард знал об этом. Гонец из Торки прибыл ночью. Он привез письмо от генерала Катершванца. От какого именно Рокэ так и не понял, но понятливо пошел на конюшню седлать коней. Ричард разбудил герцогиню Айрис, оставляя для нее распоряжения на герцогство и план того, как она должна будет появиться в столице.

***

В Торке было ещё холоднее, чем в Надоре. Здесь ветер не просто кусался — он полосовал лицо, как наждаком, и пробирался под самую тёплую шубу, выстужая изнутри. Казалось, сама крепость, прилепившаяся к голой скале, давно промёрзла до основания и теперь лишь делает вид, что способна укрыть от стужи. Сугробов здесь не было — снег лежал жёсткой, слежавшейся коркой, сквозь которую продирались обледеневшие камни мостовой. Каждый шаг отдавался гулом в мёрзлой земле, и Рокэ невольно поёжился, плотнее запахивая плащ. Даже Моро, приученный к полуостровному солнцу, фыркал и прядал ушами, недовольный этим царством вечного холода. Братья Катершванц встретили их во дворе крепости. Рокэ даже на мгновение замер, настолько они отличались от тех весёлых, шумных близнецов, что приезжали весной в особняк Окделла, врываясь в гостиную с объятиями и смехом. Там, в уюте тёплых комнат, среди мягкого, трепещущего света восковых свечей и бесконечной череды заздравных тостов, они казались беззаботными шутниками — чуть ли не мальчишками, затеявшими весёлую игру. Здесь же, на морозе, в грубых плащах из некрашеной овечьей шерсти, с лицами, обветренными до синевы, они выглядели хищниками. Исчезла та лощёная театральность, та показная дурашливость, которой они дурачились среди друзей. Остались только глаза — цепкие, изучающие, холодные, как торский лёд, и ничего не упускающие. Движения стали экономными, точными — ни одного лишнего жеста. С них сошла вся мишура, обнажив истинную породу. Это были не придворные красавчики, не любимцы столичных салонов, которым прощали эксцентричные выходки за острый язык. Это были волки, которых на время заперли в овчарне, а теперь выпустили обратно в лес, и лес признал их своими. — Дорога была трудной? — Спросил один из них — Рокэ так и не научился их различать — с той же отрывистой прямотой, какой он успел нахвататься в Надоре. Ни тебе «рады видеть», ни «не ожидали так скоро». Только суть, только дело. — Терпимо. — Ричард перебросил поводья подбежавшему конюху — молоденькому парнишке с алыми от холода щеками — и спрыгнул с лошади с уверенностью человека, который проделывал это почти всю сознательную жизнь на этом самом, продуваемом всеми ветрами дворе. — Бывало и хуже. — Но бывало и лучше. — Негромко пробормотал Рокэ, растирая онемевшие пальцы. Перчатки из тонкой кэналлийской кожи, прекрасно спасавшие от осенних ветров, здесь годились разве что на растопку. Говорил он тихо, надеясь, что слова унесёт ветер, но один из братьев всё равно дёрнул головой в его сторону, то ли услышав, то ли просто уловив движение губ. — Так и есть. — Неожиданно согласился Катершванц, и Рокэ показалось, что в глубине его светлых глаз мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Торка — не курорт. Но у нас горячий грог в офицерской. Солдаты в крепости, как успел заметить Рокэ, тоже не отличались особой приветливостью. Завидев маршала, они замирали, опуская головы в сдержанном, почтительном приветствии. Самые молодые, ещё помнившие устав назубок, пытались отдать честь по всей форме, но от холода пальцы не гнулись, и получалось неуклюже. Ричард быстро кивал тем, кого успевал заметить по движению или дыханию, но в основном просто шагал мимо — широко и твёрдо. Рокэ старался не отставать, поспевая за длинноногими генералами и маршалом. Стук их сапог по мёрзлому камню разносился эхом под сводами крытых переходов. Они говорили на старом наречии — том самом диалекте, который Рокэ до сих пор разбирал с пятого на десятое, и мальчишка напрягал слух, пытаясь уловить хоть что-то знакомое. Отдельные слова всплывали, как обломки кораблекрушения — граница, дозор, Жермон, перевал, — но общей картины не складывалось. Наконец, когда они вошли в каменный коридор, ведущий к комендантским покоям, братья перешли на общий талиг. — Скажите мне, что вы его поймали. Умоляю вас. — Произнёс Ричард, и голос его прозвучал так, словно он вёл этот разговор уже не первую милю и терпение его истощилось где-то на полпути между Надором и Торкой. — Поймали, — Кивнул старший близнец (кажется, Норберт — Рокэ всё-таки начал различать их по тому, что Норберт всегда говорил чуть больше), — Взяли тёпленьким. В кабаке у Черной Башни, как ты и предполагал. Он даже не сопротивлялся — был слишком пьян, чтобы понять, что происходит. Вот только ничего путного он до сих пор не сказал. — Совсем ничего? — Только то, что откапывать его надо было, когда ещё была возможность, — Норберт помрачнел. — И что ему плевать на наши расспросы. Мы пробовали… стандартные методы. — Он помедлил, бросив быстрый взгляд на Рокэ и явно решая, стоит ли продолжать при южанине. — Он их словно не замечает. Такое чувство, что его тренировали. Специально. И боль для него — не аргумент. — Понятно, — сказал Ричард. Голос его был ровен, но Рокэ, изучивший повадки своего эра, заметил, как побелели костяшки пальцев на левой руке. — Что ещё интересного у вас тут происходило? Норберт вздохнул и, потянувшись, размял затёкшие плечи. — Фок Варзов осенью приезжал. Устроил нам разнос за подготовку крепости к зиме. Назвал идиотами. Два раза. И один раз — безнадёжными идиотами. Сказал, что мы дыры в стенах затыкаем так, будто в жизни не видели, как вода камень рвёт на морозе. — Я просил его приехать, — Кивнул Ричард, и по его губам скользнула тень усмешки. — Надеюсь, вы почтительно выслушали старика? — В пределах разумного, — Пожал плечами Норбер, — Он всё равно нас насквозь видит. Йоганн, правда, пытался возражать насчёт восточной башни, но… — Но получил по шее, — закончил за брата Йоганн, не выказывая ни малейшего смущения. — В воспитательных целях. Вроде как мы до сих пор унары Лаик, а не боевые генералы. Ричард хмыкнул и, сделав пару шагов, опустился в кресло у большого дубового стола, заваленного картами и депешами. — Может, его в Лаик отправить? — Предложил Норберт, опираясь на край стола. — Пусть делится мудростью лет с унарами. Глядишь, и нам спокойнее будет: старый волк будет занят делом, а не инспекциями северных гарнизонов. — Пожалей унар, — покачал головой Ричард, — Он же им жизни не даст. Я помню, как он меня гонял — до сих пор иногда просыпаюсь в холодном поту и слышу его командный рык. Пусть уж лучше северные гарнизоны проверяет по осени и весне. Тут, по крайней мере, офицеры взрослые — сами виноваты, что подписались. Братья Катершванц неопределённо пожали плечами, но Рокэ заметил, как они спрятали улыбки — быстрые, почти неуловимые, как солнечный блик на снегу. Видимо, перспектива сплавить фок Варзова в Лаик обсуждалась ими не впервые и каждый раз натыкалась на неизменное «нет» маршала. — Гаунау забурились в своих крепостях и носа не показывают. — Сменил тему Норберт, возвращаясь к делам насущным. — А вот гуси, наоборот, новые тропы через перевалы ищут. Словно чувствуют, что мы отвлеклись на юг. У нас уже три стычки на разъездах было за последний месяц. Жермон отправился проверять приграничные пикеты. Ждём его на днях, должен доложить, насколько всё серьёзно. — Хорошо. — Кивнул эр, и его лицо приобрело то самое выражение сосредоточенной отстранённости, которое Рокэ уже научился читать как «сейчас последуют приказы, и лучше их не перебивать». — Пусть первым делом зайдёт ко мне, как только вернётся. Я хочу услышать его личный доклад, а не бумажную сводку. — Будет исполнено. — Норберт коротко кивнул. — Но предупреждаю: вернётся он в очень плохом расположении духа. Жермон всегда злой, когда находит следы, но не находит тех, кто их оставил. А в этот раз, судя по донесениям, следов много. — И, возможно, врежет первому встречному, не разбирая, кто перед ним стоит. — Добавил Йоганн, и это была самая длинная фраза, которую Рокэ от него слышал за всё утро. — Я его прекрасно пониаю. — Губы Ричарда дрогнули в усмешке. — Переживу. Он повернулся к Рокэ, словно прочитав его мысли по одному лишь напряжённому дыханию. И когда заговорил, голос его изменился — стал другим: ниже, тише, интимнее. В нём больше не было интонаций маршала, отдающего приказы подчинённым. Теперь он обращался только к Рокэ. — А пока ты, наверное, хочешь спросить, зачем мы здесь на самом деле. Рокэ выпрямился, оторвавшись от созерцания карт. Он действительно терялся в догадках. Если бы маршал хотел просто проверить северные гарнизоны — он бы взял с собой инспекторов, адъютантов, может быть, даже королевского представителя. Он бы отправил депешу заранее, чтобы коменданты подготовились. Он бы не летел сломя голову через ночную метель, поднимая с постели только одного оруженосца и оставляя герцогине Айрис торопливые распоряжения на обрывке пергамента. — Да, монсеньор, — признался Рокэ. — Гонец прискакал ночью, мы собрались за час, даже не позавтракав. Это не похоже на обычную инспекцию. Это похоже на погоню. — Потому что это и есть погоня, — Ричард помолчал, и тишина в кабинете стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. — Братья Катершванц нашли того, кто стрелял в твоего брата. Мир в глазах Рокэ на мгновение покачнулся. Звуки исчезли — он перестал слышать и завывание ветра за окном, и потрескивание поленьев в печи, и дыхание близнецов, замерших у дверей. Осталось только это слово, прогремевшее в голове набатом: нашли. Он смотрел на Ричарда, на его слепые глаза, устремлённые куда-то в стену, и впервые за долгое время не мог выдавить из себя ни звука. Воздух в кабинете стал ледяным, хотя тяжёлая чугунная печь только что пылала вовсю, пожирая берёзовые поленья. Карлос. Тот самый выстрел, шальной пулей оборвавший жизнь его брата. То, что все — и двор, и Совет, и даже собственные вассалы — считали случайностью в приграничной стычке. То, что он сам уже почти начал принимать как несчастный рок, преследующий род Алва, будто проклятие. «Несчастный случай — говорили ему, — Такое бывает. Шальная пуля, ничья вина.» — Вы нашли стрелка? — Голос Рокэ прозвучал глухо, словно из-под толщи снега. Даже собственное горло слушалось с трудом, будто кто-то сдавил его ледяной рукой. — Нашли. — Кивнул Йоган. — Он здесь. В подземелье Торки. Третья камера по левому коридору, если считать от лестницы. — Только пока он не очень-то разговорчив. — Мрачно добавил Норберт, и в его голосе послышалась досада профессионала, столкнувшегося с задачей не по зубам. — Крепкий орешек. Мы его взяли тёпленьким в кабаке у Черной Мельницы — наводку дал один из наших осведомителей, мелкий скупщик краденого, которому наёмник задолжал за выпивку. Но с того самого момента, как захлопнулась дверь камеры, он молчит, словно статуя в Старом городе. Ни имени заказчика, ни подробностей, ни единой зацепки. Только плюётся, кроет нас по-дриксенски и улыбается так, будто знает что-то, чего не знаем мы. — Значит, будем развязывать язык по-другому. — Отрезал Ричард. — Где именно он сейчас? — В допросной. Третья дверь по левому коридору от главной лестницы. Мы подготовили всё, что ты просил: очаг, кресло, воду. Но, Дикон… — Норберт замялся, бросив короткий взгляд на брата, словно ища у него поддержки. — Мы уже пробовали. Жермон с ним три часа возился — и всё без толку. Такое чувство, что его не просто тренировали терпеть боль, а что-то… большее. Словно ему выжгли ту часть души, которая должна бояться. Ричард медленно провёл рукой по каменной стене, считывая что-то, ведомое только ему. Под его пальцами камень едва заметно завибрировал — так тихо, что никто, кроме, возможно, Рокэ, не заметил. Тени в углах комнаты дрогнули и снова замерли. — Мне не нужна его боль. — Произнёс он тихо, почти шёпотом, и от этого шёпота у Рокэ мурашки побежали по спине. — Мне нужен его страх. Боль можно терпеть. К ней можно подготовиться. Её можно пережить. Но страх… От страха нельзя спрятаться за тренировками. Рокэ сглотнул. Он вдруг остро осознал, что сейчас увидит нечто, для чего нет названия в учебниках Лаик. Нечто, о чём не пишут в наставлениях по допросу военнопленных и о чём не рассказывают бывалые офицеры за кружкой эля. — Я пойду с вами. — Сказал он, и это был не вопрос и даже не просьба. Это было утверждение — твёрдое, как скала, на которой стояла крепость. Ричард на мгновение замер, чуть склонив голову, словно прислушиваясь к чему-то в его голосе. Потом кивнул. — Я знаю, что пойдёшь. Но есть одно условие. — Какое? — Сначала мы проверим приграничные крепости. Рокэ удивлённо моргнул. Он ожидал чего угодно — требования держаться в тени, не вмешиваться, не задавать вопросов, — но не этого. — Зачем? — Вырвалось у него, прежде чем он успел прикусить язык. — Стрелок здесь, в подземелье, а мы поедем куда-то к границе?! — Именно, — Ричард повернулся к близнецам. — Норберт, подготовьте мне сводку по пограничным гарнизонам за последние две недели. Йоганн, обеспечьте смену лошадей. Мы с герцогом Алва выезжаем через час. — Будет исполнено. — Коротко ответили оба и вышли. По их лицам было видно: они не понимают, зачем маршалу понадобилась эта задержка, но знают, что спорить с Повелителем Скал в его собственной твердыне — пустая трата времени. Когда дверь за близнецами закрылась и их шаги стихли в конце коридора, Рокэ дал волю своему недоумению. — Монсеньер, объясните. Вы сами сказали: мы мчались сюда как на пожар. Гонец поднял нас среди ночи. Вы оставили герцогиню Айрис одну, с незаконченными распоряжениями. И теперь, когда стрелок у нас в руках, в двух шагах отсюда, мы поедем смотреть на сугробы у каких-то разъездов? Ричард медленно опустился в кресло. Движения его были тяжёлыми — сказывалась бессонная ночь в седле и многочасовой холод. Он потёр переносицу тыльной стороной ладони, и Рокэ заметил, что пальцы у него всё ещё подрагивают от напряжения после скачки. — Ты прав. — Сказал он устало. — Гонец поднял нас ночью. Мы проскакали через три смены лошадей, не останавливаясь. Всё верно. И вот мы здесь, в Торке, и весь гарнизон об этом знает. — И что с того? — Рокэ всё ещё не понимал, к чему клонит маршал. — А то, что слухи в Торке расходятся быстрее, чем круги по воде. — Ричард откинулся на спинку кресла. — Уже к вечеру каждая собака в крепости будет знать, что герцог Окделл прибыл с инспекцией пограничных укреплений. Что он взял с собой оруженосца и отправился проверять дозорных вдоль перевалов. Что он провёл в седле весь день, облазил полдюжины вышек, переговорил с дозорными. И это правда — мы действительно всё это сделаем. — Вы хотите создать… — Рокэ осёкся, подбирая нужное слово, — …алиби? — Именно. — Ричард чуть улыбнулся уголком губ. — Если кто-то спросит, зачем я приезжал в Торку, я отвечу: проверял готовность крепостей. Что я и делаю каждую зиму. И свидетелей тому будет — целый гарнизон. Дюжина офицеров, три дозорных смены, пара капралов на вышках. И ни один из них не скажет, что маршал хоть на минуту заходил в допросную. Потому что, нас там не видели. Рокэ переварил услышанное. С одной стороны, задержка бесила — он всем сердцем хотел немедленно спуститься в подземелье и посмотреть в лицо человеку, убившему его брата. С другой — он понимал: Ричард прав. Если кто-то из совета действительно стоит за убийством Карлоса, то любое неосторожное движение может спугнуть его раньше времени. Или, хуже того, дать повод обвинить Ричарда в самоуправстве и фабрикации признаний. — И как долго мы будем создавать это ваше алиби? — Спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — До заката. — Ричард поднялся. — Этого хватит, чтобы осмотреть пять ближайших пикетов и поговорить с Жермоном, если он уже вернулся. А с наступлением темноты в Торке все сидят по казармам — слишком холодно, чтобы совать нос наружу. Вот тогда мы и спустимся в допросную. Только ты и я. Без свидетелей. — Почему без свидетелей? — спросил Рокэ. — Братья Катершванц… — Братья Катершванц — мои друзья и верные офицеры. — Перебил его Ричард, и в голосе его прозвучала сталь. — Но то, что будет происходить в допросной, не предназначено для чужих ушей. Даже для дружеских. Ты — другое дело. Ты брат убитого. Ты имеешь право. А остальные — нет. Рокэ ничего не ответил. Он вдруг понял, что Ричард не просто создаёт алиби. Он защищает своих людей. Если будут искать виноватых в том, что правда выплыла наружу, не смогут обвинить никого, кроме Повелителя Скал и его оруженосца. А эти двое всегда могут сказать, что говорили о фураже и смотрели на карты. — Хорошо. — Сказал он наконец. — Тогда поехали смотреть ваши вышки.

***

Они вернулись в Торку затемно, когда небо на севере уже начинало переливаться первыми бледными сполохами — предвестниками грядущего сезона ночных сияний. Осмотр приграничных крепостей и правда занял целый день, и Рокэ, несмотря на всё своё нетерпение, не мог не признать, что это было полезно. Они побывали на пяти вышках: три располагались прямо на перевалах, где ветер выл так, что приходилось кричать друг другу в ухо, ещё два — в долинах, где снега намело по пояс и лошади проваливались в сугробы чуть ли не по грудь. Ричард, несмотря на свою слепоту, ориентировался в этой ледяной пустыне с пугающей точностью: он знал каждый поворот тропы, каждый камень, каждую вышку по тому, как звучал под копытами снег и как отражался от скал ветер. На каждом пикете маршал расспрашивал дозорных о передвижениях дриксенских отрядов, проверял запасы продовольствия и пороха, самолично ощупывал кладку стен на предмет трещин и указывал комендантам на слабые места. Дважды он приказывал немедленно усилить гарнизон — один раз из-за подозрительных следов у восточного перевала, второй раз из-за того, что в одном из фортов обнаружилась нехватка дров для обогрева. «Если через три дня здесь не будет полного комплекта берёзовых поленьев, — сказал он коменданту ледяным тоном, — я спишу недостачу из вашего жалованья». Комендант побледнел и принялся заверять, что всё будет исполнено в лучшем виде. Рокэ всё это время держался рядом, запоминая названия пикетов и имена офицеров. Ричард иногда вполголоса пояснял ему свои решения — почему именно этот перевал важнее соседнего, как определить по характеру снега, проходил ли здесь чужой отряд, почему пушку на восточной вышке нужно развернуть на три градуса левее. Это были не уроки Лаик — теоретические и отвлечённые, — а живое военное ремесло, и Рокэ впитывал его с жадностью. Только когда солнце окончательно скрылось за горизонтом и короткий зимний день уступил место долгой ледяной ночи, они повернули обратно к крепости. К тому моменту фонари на стенах Торки уже горели, отражаясь в насте тусклыми оранжевыми пятнами. Часовые у ворот, узнав маршала, вытянулись по стойке смирно и доложили: за время отсутствия никаких происшествий, генерал Жермон ещё не вернулся, близнецы Катершванц ожидали в комендантском кабинете. Ричард кивнул, спешился и, бросив короткое «ждите меня в допросной через четверть часа», направился в крепость. Ровно через пятнадцать минут они встретились у лестницы, ведущей в подземелье. Теперь они стояли в коридоре перед самой дверью — железной, обитой полосами чёрного металла, с тяжёлым засовом. Ричард снова коснулся стены, на этот раз медленно, почти нежно, словно здороваясь со старым другом. Камень под его ладонью тихо завибрировал. Потом он отдёрнул руку и повернулся к Рокэ. — Последнее. — Сказал он. — В допросной ты будешь молчать. Что бы ты ни увидел, что бы ни услышал — молчи. Не вмешивайся. Даже если я покажусь тебе чудовищем. Даже если он будет молить о пощаде. Ты — свидетель, но не участник. Ты понял? — Понял. — Ответил Рокэ, и его голос не дрогнул. Во всяком случае, он на это надеялся. — Хорошо. — Ричард взялся за засов. — Тогда идём. Допросная в Торке оказалась под стать всей крепости: вырубленная прямо в скальной породе, с грубо отёсанными стенами и тяжёлым сводом, давящим на плечи. Рокэ казалось, что он спустился не в камеру, а в склеп — и, возможно, так оно и было когда-то, в те века, когда Торка была не пограничной твердыней, а святилищем. Единственная масляная лампада чадила в углу, выхватывая из мрака скупые детали: кольцо, вбитое в пол, груду цепей, деревянную бадью с водой, покрывшуюся тонкой коркой льда. И фигуру, прикованную к этому кольцу. Человек сидел на каменном выступе, опустив голову на грудь. Одежда на нём висела лохмотьями, но даже сквозь грязь и запёкшуюся кровь угадывался военный мундир без знаков различия. Такие носят наёмники в портах: добротное сукно, крепкая строчка, н никаких гербов. Руки, скованные цепями, были руками человека, привыкшего держать оружие — мозоли от спускового крючка на указательном пальце, старый шрам на запястье. Но сейчас эти руки бессильно лежали на коленях. — Оставь нас. — Бросил Ричард стражнику у двери. — И закрой дверь. Что бы ты ни услышал — не входить. Приказ Повелителя Скал. Стражник — молодой парень из людей Катершванцев с бледным от холода и волнения лицом — коротко кивнул и исчез за дверью. Засов лязгнул, отсекая их от внешнего мира. Пленник медленно поднял голову. Светлые, почти бесцветные глаза — выцветшие, как старая бирюза, — уставились на вошедших с выражением, средним между усталостью и презрением. На шее — татуировка: змея, обвивающая перекрещенные стрелы. Знак вольных стрелков, что нанимаются к любому, кто платит. — Герд Моллер. — Произнёс Ричард спокойно, почти буднично. — Бывший егерь гаунаусской разведки, выгнанный со службы за пьянство и драку с офицером. С тех пор наёмник. Специализация — точечная ликвидация. Говорят, ты ни разу не промахнулся. До прошлой весны. Моллер сплюнул кровью под ноги герцогу. — Я ничего тебе не скажу, Окделл. — Прохрипел он. — Твои генералы меня уже три дня ломают — и ничего. Можешь пытать меня хоть до утра, я всё равно… — Я не собираюсь тебя пытать. — Перебил его Ричард. Моллер моргнул, явно сбитый с толку. — Тогда зачем… — Ты думаешь, что знаешь, кто я такой? — Ричард сделал шаг вперёд, и тени на стенах дрогнули, хотя лампада горела ровно. — Ты думаешь, что меня называют Повелителем Скал из уважения к древнему роду? Из-за титула, переходящего по наследству, как переходит по наследству старая мебель? Или, может быть, ты думаешь, что это просто придворная легенда, сказка для солдат? Он медленно опустился на одно колено и коснулся раскрытой ладонью каменного пола. Пламя лампады дрогнуло, словно в помещение ворвался незримый ветер. Тени на стенах заплясали, утраиваясь и множась, заполняя собой всё пространство. — Тогда слушай меня, стрелок. Я — последний из тех, кто говорит с камнем на древнем языке. Я — тот, кто слышит голос земли и повелевает горной твердью. Надорские шахты держатся не на крепях — на моей воле. Эта крепость стоит не на скале — на моей крови и моей силе. И каждый камень, которого ты касаешься сейчас, повинуется мне, как солдат — маршалу. Гул, зародившийся где-то в глубине горы, нарастал медленно, как приближающийся обвал. Моллер побледнел и инстинктивно вжался спиной в стену. — Ты врёшь. — Выдавил он, но голос его предательски дрогнул. — Никакой магии не существует. Это всё выдумки волхвов, чтобы держать народ в страхе. Ты просто человек. Изуродованный человек, который думает, что если он потомок каких-то древних богов, то может… — Хочешь знать, куда делись древние боги, Моллер? — Ричард поднялся. Лицо его стало отрешённым и страшным в своей отрешённости, как лик тех статуй, что стояли в крипте Надора. Он снова опустился на колено и коснулся камня обеими руками. — Я — Повелитель Скал, Моллер. И в моей горе нет места человеческим законам. В то же мгновение пол под пленником дрогнул. Из трещин в каменной кладке, из щелей между плитами, из самих пор скалы потекла, словно живой дым, невесомая каменная пыль. Она не поднималась к потолку, как обычная пыль, а стелилась по полу, словно змея, обтекая сапоги Моллера, окутывая его щиколотки, поднимаясь по ногам. — Что это?! — Моллер задёргался в цепях. — Убери! Убери от меня эту дрянь! — Это то, что осталось от ушедшего бога, когда-то Торка была ещё святилищем Лита. Сейчас ты чувствуешь лишь дыхание его мощи — слабый отголосок того, что текло в жилах Повелителей в эпоху Круга Волн. А теперь представь, что будет, когда этот камень войдёт в твою кровь. Прах поднялся выше — к бёдрам, к животу, к груди. Моллер закричал. Это был не крик боли — это был крик животного, первобытного ужаса, какого Рокэ никогда не слышал от человека. — Нет! Нет, прекрати! Это неправда! Это всё обман! Я не верю! НЕ ВЕРЮ!!! — Вера не имеет значения. — Произнёс Ричард, и в его голосе не было ни гнева, ни наслаждения — только холодная, спокойная уверенность. — Камню всё равно, веришь ты в него или нет. Он просто делает то, что я приказываю. Так было всегда. Так будет всегда — пока жив хоть один Повелитель. Моллер забился в цепях. Рокэ видел, как кровь потекла из его запястий там, где железо впивалось в кожу, но пленник, казалось, не замечал этого. Он пытался отползти, вдавиться в стену, слиться с ней — но каменная пыль преследовала его, окутывая, проникая, кажется, в самую душу. — Прекрати! — Завопил он. — Я всё скажу! Всё, что хочешь! Только убери это! Забери у меня это из головы!!! — Кто приказал тебе убить Карлоса Алву? — Голос Ричарда был тих, почти шёпот, но каждое слово падало, как приговор. — Назови имя. Моллер попытался сжать челюсти. Рокэ видел, как желваки заходили на его скулах, как побелели губы. Он всё ещё боролся — с собой, с каменным ужасом, проникшим в самую его суть. Но каменная пыль сгустилась перед его лицом, закрутилась воронкой, и в её серых завитках пленник, казалось, увидел что-то такое, от чего рассудок его надломился окончательно. — Штанцлер!!! — закричал он, срывая голос до хрипа. — Это был Штанцлер! Август Штанцлер, кансилльер Талигойи! Это он!!! — Подробности. — Потребовал Ричард, не убирая рук от стены. — Всё. По порядку. И Моллер заговорил. Захлёбываясь словами, плача, умоляя убрать каменный прах, но всё же говорил. О посреднике, который вышел на него позапрошлой весной. О деньгах, переданных через ювелира на Золотой улице. О том, как ждал сигнала, устроившись охотником в угодьях, где часто бывал молодой герцог Алва. О выстреле — единственном, потому что промахиваться он не привык. Рокэ слушал. Каждое слово врезалось в память, как резец в камень. Он смотрел на Моллера — сломленного, дрожащего, уничтоженного — и не чувствовал ни капли жалости. Когда пленник умолк, исчерпав слова, Ричард убрал руки от стены. Каменная пыль дрогнула, начала оседать на пол серой, безжизненной взвесью. Гул стих так же внезапно, как и начался. В допросной снова стало тихо — только слышно было тяжёлое, надсадное дыхание Моллера и потрескивание фитиля в лампаде. Ричард повернулся к двери. — Запишите. — Бросил он кому-то в коридоре. — Каждое слово. — Уже. — Отозвался из-за двери голос Норберта. — Всё слышали. В коридоре, подальше от посторонних ушей, Ричард опёрся о ледяную стену и прикрыл глаза. От напряжения у него шла носом кровь — тонкая алая струйка, которую он привычным, почти машинальным жестом вытер рукавом. Пальцы у него дрожали — не от холода, а от колоссального, опустошающего истощения. — Зачем вы себя так изводите? — тихо спросил Рокэ, подавая ему чистый платок. — Можно было просто… — Нельзя, — Ричард принял платок и прижал к носу. Голос его был усталым, но твёрдым. — Моллер не просто наёмник. Он тренирован. Таких ломают только одним способом — тем, который ты видел. И я должен был быть там лично, потому что только я мог извлечь из камня то, что ты видел. И только я отвечаю за это перед своей совестью — не перед судом, не перед Советом. — Но что вы ему показали? — спросил Рокэ, чуть понизив голос. — Там, в конце, перед тем как он сломался. Что это была за воронка? Ричард помолчал, вытирая кровь с губы. Потом усмехнулся — устало, криво, без капли веселья. — Я показал ему правду. Ту самую, о которой он кричал, что это выдумки. Я показал ему Лабиринт. Он оттолкнулся от стены и медленно пошёл по коридору — прямой, несгибаемый, но ссутулившийся под тяжестью собственной силы. — Идём. — Бросил он через плечо. — Надо написать рапорт. И придумать, что сказать Вольфгангу, когда он спросит, почему мы не спали всю ночь. Рокэ двинулся следом, чувствуя, как в груди борются ужас, благоговение и тоска. А снаружи, за каменными стенами Торки, по-прежнему завывала метель — безразличная ко всему.