Перекрестки

Снег в Торке шёл почти непрерывно — мелкими, колючими крупинками, которые ветер носил по плацу, собирая в сугробы у стен. Рокэ уже начал привыкать к этому белому безмолвию, к тому, как оно меняет звуки: шаги становятся приглушёнными, голоса — будто из-под ваты, а утро наступает не с рассветом — с тем, что за окнами перестаёт быть совсем чёрным. Он сидел в кабинете, на низкой скамье у камина, перебирая вещи перед дорогой. Дорога, впрочем, была ещё не решена — Ричард ждал писем. Два пакета уже пришли с утренним гонцом, но маршал, пробежав пальцами по сургучным печатям, отложил их в сторону со странным выражением: ни спешки, ни тревоги, а скорее той особой выжидательной тишины, с какой охотник слушает лес, прежде чем шагнуть в чащу. — Не смотрите на меня так, — сказал Ричард, не поднимая головы. — Я ещё не решил, что с ними делать. — Я и не смотрю, — соврал Рокэ, отводя взгляд к огню. Ричард усмехнулся — уголком губ, той самой усмешкой, которую Рокэ уже научился различать среди прочих его полуулыбок. — Вы смотрите. Всегда смотрите, когда думаете, что я не вижу. Но я чувствую ваш взгляд — он тяжёлый, как… — он замялся, подбирая слово. — Как камень? — подсказал Рокэ. — Как невысказанный вопрос, — закончил Ричард. — Садитесь уже нормально, не на полу. И возьмите перо. Будем отвечать. Первое письмо было от Эстебана Колиньяра. Рокэ распечатал конверт, развернул плотный лист и пробежался глазами по мелкому, убористому почерку. Ричард. Во дворе Висельников оживление — больше обычного. Мои люди заметили троих новых, которых раньше не видели. Двое из них, судя по говору, с юга, третий — из Придды, но это не точно. Штанцлер принимает гостей. Не тех, кого приглашают в кансилльерию, — тех, кто приходит ночью, через чёрный ход. Твоя Лиса права была: что-то затевается. Я пока не знаю что, но готов спорить на годовое жалование, что это связано с твоими северными делами. Жди новостей. К. Рокэ прочитал вслух, стараясь держать голос ровным. Ричард слушал, не перебивая, пальцы его лежали на подлокотнике кресла неподвижно, лишь чуть сжимались к концу — как сжимаются перед ударом. — Прочтите ещё раз, — попросил он. Рокэ повторил. Медленнее, выделяя каждое слово. Кот, устроившийся на коленях у Ричарда, насторожил уши и замер, словно тоже вслушивался. — Трое новых, — сказал Ричард, когда Рокэ закончил. — Один из Придды. Это интересно. Придда — территория Валентина. Если Штанцлер завёл там свою агентуру, это значит… — Что он не боится герцога Придда? — предположил Рокэ. — Что он чувствует себя увереннее, чем должен, — поправил Ричард. — Или что у него есть на Вальхена компромат. Или что он думает, будто есть. Второе вероятнее: на Валентина нет ничего, я проверял. Но Штанцлер в это не верит — он вообще не верит в незапятнанную репутацию. Потому что у самого её нет. Он помолчал, протянул руку — и Рокэ вложил в неё лист письма, едва коснувшись пальцев. Ричард провёл по бумаге, как слепые читают — подушечками, медленно, словно запоминая каждую букву на ощупь. Потом отдал обратно. — Пишите ответ. Эстебану. Спасибо за вести. Продолжайте наблюдать, но не рисковать. Люди графа обучены — могут засечь слежку. Для действий нужно разрешение Первого маршала. Пишу ему сегодня же. Ричард. И добавьте в конце: Лисе передай привет. Она любит, когда её так называют, хотя и делает вид, что злится. Рокэ писал быстро, стараясь, чтобы буквы были ровными, чёткими, без клякс. Ричард диктовал не спеша, иногда останавливаясь, прислушиваясь к чему-то — к ветру за окном, к шагам в коридоре, к голосу камня, ведомому только ему. — Запечатайте моей печатью. И проследите, чтобы отправили с надёжным гонцом, не с эстафетой. Колиньяр не из тех, кому можно доверить почту канцелярии. — А что, если Штанцлер перехватит? — спросил Рокэ, застыв с печатью в руке. Воск капал на сгиб конверта — одна капля, вторая, красная, как кровь. — Прочтёт. Не поймёт. Спасибо за вести можно сказать о чём угодно — о погоде, о ценах на хлеб, о новом щенке у соседа. А разрешение Первого маршала — формальность. Штанцлер знает, что я не сделаю шага без Арно. Это его успокоит. — Успокоит? — Умный враг — тот, кто уверен, что контролирует твои действия. Штанцлер умён. Он думает, что я не решусь на открытое противостояние без санкции Арно. Пусть думает дальше. Это даёт нам время. Рокэ запечатал письмо, поставил печать — чётко, чтобы не размазалось. Потом, глядя на ровный оттиск вепря, спросил то, что вертелось на языке с того самого момента, как он прочитал письмо Колиньяра: — А почему вы не спрашиваете Первого маршала? Прямо сейчас? Не пишете ему? — Потому что я жду, — Ричард повернулся к нему, и в его слепых глазах мелькнуло что-то, похожее на терпение старого охотника, выслеживающего зверя, — жду второе письмо. Оно должно прийти сегодня.

***

И оно пришло. К вечеру, когда сумерки уже смешались с метелью, а фонари на стенах зажглись — тусклые, едва различимые сквозь снежную крупу. Гонец, раскрасневшийся от мороза, ввалился в сени, отряхиваясь, как собака, и протянул Олафу тяжёлый пакет за тройной печатью: королевской. Ричард держал его в руках долго. Камни в перстне, в сургуче — везде, где мог, — рассказывали ему о том, кто прикасался к этому письму последним. Когда он наконец протянул его Рокэ, лицо у него было непроницаемым. — Читайте. Рокэ сломал печати. Бумага была плотная, с вензелями по краям — гербовая, для особо важных посланий. Почерк — не секретарский, нет, королевский, размашистый, с длинными хвостами у букв, словно Альдо торопился, словно мысли обгоняли перо. Ричард, друг мой. Оноре и Сильвестр рвут друг другу глотки — в переносном смысле, надеюсь. Диспут по объединению церквей превращается в цирк. Они спорят о толковании каждого слова в документах двухсотлетней давности, и я уже начинаю жалеть, что вообще затеял это. Мои советники говорят, что присутствие маршала придаст вес дискуссии. Моё сердце говорит, что я не вынесу их двоих без тебя. Арно на юге, занят — ты знаешь, чем. Приезжай. Не как маршал Севера — как друг. Мне нужен кто-то, кто не станет спорить о канонах, а просто будет стоять рядом и молчать. Ты умеешь это лучше всех. Альдо. Р. S. Если привезёшь того кэналлийца — не возражаю. Говорят, он умеет говорит о вине так, что даже я пью его без гримасы. Рокэ прочитал. Перечитал про себя последнюю строчку — и почувствовал, как к щекам приливает тепло. Того кэналлийца — это, конечно, о нём. Король Талигойи интересовался его особой. Не для каких-то козней — для шадди. Это было… странно. — Король приглашает вас на диспут по объединению церквей, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ссылается на то, что не вынесет споров Сильвестра и Оноре без вас. Говорит, что Арно занят на юге. — Арно всегда занят на юге, — заметил Ричард. — Альдо просто не хочет его дёргать по пустякам. Диспут — это политика, а не война. На войне Арно незаменим. На диспуте — нет. — Он пишет: Приезжай. Не как маршал Севера — как друг. И ещё… — Рокэ запнулся. — Что — и ещё? — в голосе Ричарда послышалось любопытство, смешанное с лёгкой усталостью. — И ещё, — Рокэ прокашлялся, — что если вы привезёте «того кэналлийца», он не возражает. Тишина повисла в кабинете — такая густая, что потрескивание дров в камине показалось оглушительным. Кот, почуяв напряжение, убрался с колен Ричарда и перебрался на подоконник, подальше от людских дел. — Вот как, — произнёс наконец Ричард. Ни удивления, ни недовольства — только констатация факта, как о погоде или времени суток. — Альдо интересуется вами. Это… полезно. — Полезно? — переспросил Рокэ. Он ожидал чего угодно, но не этого. — Король, который помнит ваше лицо, — это король, который не подпишет вашего приказа об аресте, не разобравшись. Это уже уровень личного знакомства. Не всем он позволяет такую фамильярность. Так что да. Полезно. Ричард помолчал, собираясь с мыслями — или с силами, потому что его лицо вдруг стало очень усталым, хотя день только начинался. — А теперь пишите ответ, — велел Ричард. Голос его звучал ровно, но в этом спокойствии чувствовалась решимость человека, который только что принял важное решение. — Рокэ. Отвечайте: Ваше Величество, благодарю за доверие. Раз вы просите — я буду в столице. Северная граница потерпит без меня неделю-другую, а ваш диспут — нет. Арно занят на юге, а вам нужен кто-то, кто напомнит Сильвестру, что он не единственный, кто умеет играть в старые игры. Я прибуду, как только позволит погода. Ждите меня к концу месяца. Ричард. Рокэ писал быстро, стараясь не пропустить ни слова. Пальцы слегка дрожали — то ли от напряжения, то ли от осознания того, что эта короткая фраза меняет всё. Они едут в столицу. Не если, не когда-нибудь — а сейчас, по зову короля, по собственной воле. — И припишите внизу: Вино везу с собой. Тот самый кэналлиец будет рядом. — Ричард чуть усмехнулся уголком губ. — Альдо любит, когда его маленькие прихоти исполняют с должным вниманием. Это покажет ему, что мы не враги. Рокэ дописал, протянул лист. Ричард провёл пальцами по строчкам — медленно, словно запоминая каждое слово, хотя Рокэ знал, что тот уже услышал всё, что было написано, по шороху пера. — Запечатывайте. Королевской почтой — самой быстрой. — Он помолчал, прислушиваясь к ветру за окном. — И скажите Олафу, чтобы готовил вещи. Мы выезжаем завтра на рассвете. Рокэ кивнул, хотя маршал этого не видел, и принялся запечатывать конверт — аккуратно, ровно, чтобы королевский герб лёг идеально. Когда письмо было готово, а гонец отправился в путь, Рокэ всё ещё стоял у стола, перебирая в пальцах край сургуча. — Вы уверены? — спросил он наконец. — Что граница потерпит? — Граница потерпит, — ответил Ричард. — Дриксы зимой не воюют. А Штанцлер… Штанцлер как раз воюет. Только не на границе, а в столице. И если я не приеду, он решит, что побоялся. А этого нельзя допустить. Он поднялся из кресла, и кот недовольно спрыгнул с подлокотника. — Собирайтесь, герцог Алва. Едем спасать короля от церковных споров. Это, поверьте, опаснее любой войны. — Я готов, — ответил Рокэ, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти запретное волнение. Они едут. Не прятаться — действовать. Ричард, словно услышав его мысли, повернулся к нему и едва заметно кивнул: — Знаю. Потому и беру вас с собой.

***

Фок Варзов появился в дверях без стука — как всегда, не дожидаясь приглашения. Он был в своём волчьем плаще, наброшенном на плечи поверх старого мундира, и в высоких меховых сапогах, которые оставляли на полу лужи талой воды. — Чем пахнет? — спросил он, принюхиваясь. — Королевской бумагой и казённым сургучом. Альдо пишет? — Пишет, — подтвердил Ричард. — Зовёт на диспут. Я не хотел ехать, но придётся. — И правильно не хотел. Диспуты — для святош и законников, не для солдат. — Фок Варзов тяжело опустился в кресло, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — А я, между прочим, в столицу еду. Рокэ замер с пером в руке. Ричард тоже замер — всем телом, как замирает охотничья собака, взявшая след. — Зачем? — спросил он. Вопрос прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение — как под гладкой поверхностью льда чувствуется течение. — Не затем, что ты думаешь, — буркнул старый генерал, отворачиваясь к камину. — Не затем, чтобы тебя из пекла вытаскивать или Арно от дурацкой смерти спасать. Вы оба уже взрослые — сами справитесь, если не дураки. Хотя я в этом не уверен. Он помолчал, почесал седой затылок. — Еду, потому что давно не был. Потому что Оноре просил — говорит, на диспуте нужен кто-то, кто не боится Сильвестра. Потому что… — он запнулся, словно признание стоило ему немалых усилий, — потому что хочу посмотреть, как там мальчишки. Айрис уже в столице? Или позже приедет? — Позже, — ответил Ричард. — Как только дороги позволят. — Вот и посмотрю, как устроится. Девчонке нечего делать в этом муравейнике без присмотра. Рокэ переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как за этой грубой ворчливостью прячется что-то большее — не просто забота, а ответственность, которую старый солдат взвалил на свои плечи много лет назад и не снимал до сих пор. Фок Варзов ехал в столицу не из любопытства. Он ехал, чтобы быть рядом. Чтобы, если что-то пойдёт не так, успеть подставить плечо. — Вольфганг, — сказал Ричард, и в его голосе прозвучало что-то новое, чего Рокэ раньше не слышал, — заедете в Надор. По пути. Я прошу. Фок Варзов удивлённо поднял бровь, отчего его кустистые брови почти сошлись на переносице. — В Надор? Зачем? Там сейчас одна Айрис хозяйка, девчонка, а управляющие не хуже меня дела знает. Что тебе нужно? — Мне нужно, — Ричард помолчал, собираясь с мыслями или с силами, потому что его лицо вдруг стало замкнутым, почти отстранённым, — чтобы вы спустились в крипту. Тишина стала ещё тяжелее. Кот на подоконнике зевнул, демонстративно равнодушный к человеческим тревогам. — В крипту, говоришь, — медленно произнёс генерал. — Туда, куда даже ты без дела не ходишь. И что я там должен найти? — Не найти. Забрать, — Ричард чуть подался вперёд. — Там, за статуями четырёх Повелителей, есть дверь. Не каменная — железная, с засовом, который открывается не ключом, а словом. За ней — ниша. В нише — шкатулка. Простая, без украшений, из чёрного дерева. — Я знаю эту дверь, — фок Варзов нахмурился. — Твой отец показывал мне её, когда я ещё был молодым капитаном. Ричард чуть склонил голову. — Я прошу. — Что в шкатулке? — Ответы, — Ричард откинулся на спинку кресла, и его лицо стало непроницаемым — как у тех статуй, что Рокэ видел в крипте, с которых время стёрло краску, но не стёрло памяти, — Ответы на старые вопросы. Те, которые могут перевернуть игру. Скоро. Фок Варзов долго молчал. Потом кивнул — коротко, по-военному, без лишних слов. — Заберу. Привезу в столицу. Отдам, когда скажешь. — Он поднялся, одёрнул мундир. — Но с одним условием. — С каким? — Ричард поднял голову. — Ты будешь жив, когда я приеду. И не в кандалах. И не в лазарете. Я этих ваших столичных интриг не переживу, если придётся вытаскивать тебя из тюрьмы. Договорились? — Договорились. — В голосе Ричарда слышалась усмешка — тихая, почти неслышная, но Рокэ уловил её. — Смотри у меня, — пригрозил старый генерал, хотя в его глазах уже плясали весёлые искорки. — Алва, присмотри за ним. Чтобы ел. И чтобы спал. И чтобы в подземелья без тебя не ходил. Ты у нас теперь главный по маршальскому здоровью. — Я запомню, — серьёзно ответил Рокэ. — Вот и славно. — Фок Варзов направился к двери, но на пороге задержался, обернулся. Ты сам знаешь что за ответы? — Догадываюсь. — ответил Ричард. Фок Варзов с минуту смотрел на него — пристально, по-волчьи, словно видел насквозь. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я привезу. Береги себя, мальчишка. И вышел, оставив после себя запах мороза и табака.

***

Они остались вдвоём. Рокэ — на низкой скамье у камина, с пером в руке и стопкой исписанной бумаги на коленях. Ричард — в кресле, прямой, неподвижный, такой же незыблемый, как скалы Надора. Кот вернулся на подлокотник, пристроился у локтя маршала и замурлыкал, нарушая тишину. — Что в шкатулке на самом деле? — спросил Рокэ. Не потому, что надеялся на ответ, — потому что вопрос сам сорвался с языка, как сорвался бы в любом случае. Ричард не ответил сразу. Он сидел, глядя в огонь — слепыми глазами, которые, казалось, видели что-то другое, что-то за пределами этого кабинета, этой крепости, этой зимы. — Письма, — сказал он наконец. — Старые письма. Которые нам отправили на сохранность. Которые получили, но не прочитали. Там — вся жизнь. И вся смерть. — Вы знаете, что в них? — Я знаю, от кого они. И кому предназначены. — Ричард протянул руку, и кот немедленно потёрся о его пальцы, подставляя голову под ласку. — Остальное — догадки. Тени. То, что камни шепчут, когда думают, что я не слышу. Он помолчал, потом повернулся к Рокэ — не головой, а всем корпусом, как поворачиваются, когда хотят сказать что-то важное. — Вы спросите меня, почему я не поехал сам. Почему послал Вольфганга. — Я не спрашиваю, — возразил Рокэ. — Вы думаете. Это почти то же самое, — Ричард чуть усмехнулся. — Потому что я не могу уехать сейчас. Не потому, что граница горит — она не горит, дриксы тоже греются у печей. Каждый год я после Торки еду в столицу, если я вернусь в Надор, кто-то начнёт задаваться вопросами. — А фок Варзов может уехать? — Вольфганг — старик. Ему можно. Он в отставке, он не подчиняется ни мне, ни Арно, ни королю. Он может ехать, куда хочет, и никто не спросит: Зачем?. Потому что его все боятся. Даже Штанцлер. Особенно Штанцлер. Рокэ кивнул, хотя знал, что Ричард не видит. — И что теперь? Мы едем в столицу? — Когда снег сойдёт с Южного перевала. — Он потянулся, разминая затёкшие плечи, и кот недовольно мяукнул, когда рука ушла из зоны досягаемости. — А пока — сидим здесь, греемся у камина и ждём. Вы, кстати, сегодня не падали. На лыжах. — Только два раза, — уточнил Рокэ. — Для третьего дня — успех. Через неделю будете обгонять Катершванцев. — Вряд ли. — Я научу, — сказал Ричард, и в голосе его не было сомнений. Они снова замолчали. Камин потрескивал. Кот мурлыкал. За окном, сменяя один другим, падали снежинки — каждая уникальная, каждая обречённая растаять, но пока что — красивая. Рокэ взял со стола ещё один чистый лист и начал переписывать черновики ответов набело — аккуратно, чтобы маршалу было удобно читать пальцами. И в какой-то момент, не поднимая головы, почувствовал на себе взгляд. Не чужой — свой. Тот самый, тяжёлый, который невозможно спутать ни с чем. Он поднял глаза. Ричард смотрел на него. Не сквозь, не мимо — на него. Слепыми глазами, которые видели больше, чем многие зрячие. И в этом взгляде было что-то новое, чего Рокэ не замечал раньше, — или замечал, но боялся назвать. Тепло. Ожидание. Вопрос, на который он ещё не знал ответа. — Что-то не так? — спросил Рокэ, чувствуя, как пересохло в горле. — Всё так, — ответил Ричард. И — впервые за долгое время — улыбнулся. Не усмехнулся, не ухмыльнулся, а именно улыбнулся, открыто и чуть устало, как улыбаются после долгой дороги, увидев знакомый огонёк в окне. — Пишите дальше, Рокэ. Время есть. Рокэ опустил глаза к бумаге, но буквы плыли. Он знал: это не конец. Это только начало — того, что будет после зимы, после снегов, после ответов на старые вопросы. И от этого знания было одновременно страшно и легко. Снег за окном всё падал. Камин всё горел. Кот всё мурлыкал.