-Два за практику

От лица Оксаны. ‎       ‎Дверь захлопнулась. Звук — глухой, окончательный. Как щелчок затвора. Как приговор. ‎       ‎Я стою посреди аудитории , и всё моё тело дрожит. Не от холода. От адреналина, который теперь, когда некуда больше выплеснуться, отравляет кровь, заставляет вибрировать каждую мышцу. Руки сжаты в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы боли. Но эта боль — ничто. ‎       ‎В ушах до сих пор звенит от моего собственного крика. От её тишины. От того, как она смотрела на меня перед уходом — не с ненавистью. С пустотой. С тем самым выражением, которое я сама только что на неё навесила. ‎

‎Пустое место.

‎ ‎      Боже. Что я сказала? Что я наделала? ‎       ‎Я делаю шаг назад, спина упирается в край стола. Опора. Мне нужна опора, иначе я рухну. Воздух не проходит в лёгкие, будто всё пространство груди занято раскалённым, колючим комом. Я пытаюсь вдохнуть, и получается короткий, судорожный всхлип. ‎       ‎Я только что уничтожила её. При всех. Сперва профессионально, публично отхлестав за фарс с этим мальчишкой. А потом… потом лично. С глазу на глаз. Я вылила на неё всю свою накопленную ярость, страх, беспомощность. Я кричала на неё так, как не кричала ни на кого в жизни. Я видела, как её лицо превращалось из дерзкого в потерянное, в разбитое. И я не остановилась. ‎ ‎      Потом эта «двойка». ‎       ‎Господи, эта «двойка»! Это была не оценка. Это был акт мщения. Грязный, низкий, непрофессиональный удар ниже пояса. Я сама себе не верю. Я, Коршунова, которая всегда ставила во главу угла справедливость и объективность, пошла на поводу у истерики. Я испортила ей будущее из-за… из-за чего? Из-за того, что она больно задела моё уязвлённое самолюбие? Из-за того, что я увидела её с другим и снова, как дура, почувствовала этот дикий, всепоглощающий страх потери? ‎       ‎А потом этот поцелуй. ‎       ‎Она кинулась ко мне, как раненый зверь, ища хоть какого-то спасения, хоть какого-то напоминания о том, что между нами было что-то настоящее. И я… я на секунду забылась. На одну предательскую секунду её губы, её знакомый вкус, её отчаяние пересилили всё. Я ответила. Моё тело, моё нутро отозвалось на неё, как на единственное спасение от этого кошмара, который мы сами устроили. ‎       ‎И это был самый страшный момент. Потому что я поняла, насколько я не контролирую ничего. Ни ситуацию, ни её, ни себя. Я превратилась в ту самую истеричку, в которой её обвиняла. И от этого осознания меня захлестнула новая волна ярости — уже на саму себя. И я вышвырнула её. Окончательно. Со словами, которые нельзя забрать обратно. ‎

‎«Пустое место».

‎       ‎Она не пустое место.       ‎Она — буря.       ‎Она — яркий, неудобный, тревожный, дышащий жизнью свет в моём вымершем, идеально расчерченном мире.       ‎Она — тот, кто заставил меня снова чувствовать. И чувствовать так сильно, что это страшно. ‎       ‎И вместо того чтобы найти в себе смелость признать этот страх, я набросилась на источник света, чтобы потушить его, чтобы вернуть себе холодный, безопасный мрак. ‎       ‎Я опускаюсь на пол. Просто сползаю по столешнице на холодный линолеум. Я сижу, поджав ноги, и обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь. По щекам текут слёзы. Тихие, беззвучные. Я не рыдаю. Я просто плачу от ужаса перед самой собой. Я причинила боль самому дорогому, что у меня было за последние годы. И сделала это с особой жестокостью, ударив именно туда, где она наиболее уязвима — в её профессиональные амбиции, в её веру в наши чувства. ‎

‎Я люблю её.

‎       ‎ Эта мысль обрушивается на меня сейчас с такой ясностью, от которой перехватывает дыхание. ‎

‎Не «увлеклась», не «привязалась».

‎ ‎       Люблю. Эту несносную, дерзкую, талантливую, ранимую девочку, которая ворвалась в мою жизнь и перевернула всё с ног на голову. И которой я только что сказала, что она — ничто. ‎ ‎      Что теперь?       ‎Поднять телефон?       ‎Позвонить?       ‎Написать «прости»? ‎       ‎После такого? Это будет издевательством. Это будет выглядеть как очередная слабость, как каприз. Она не поверит. Она не должна верить. Я должна была защищать её. От трудностей, от сплетен, от самой себя. А я сама стала для неё главной угрозой. ‎       ‎Я смотрю на ту красную «двойку» на титульном листе её отчёта. Чернила, кажется, прожигают бумагу насквозь. Я протягиваю руку, касаюсь пальцами цифры. Она такая же жирная и уродливая, как мой поступок. ‎       ‎Мне нужно что-то делать. Но я парализована. Страхом. Стыдом. Любовью, которая сейчас жжёт изнутри не теплом, а кислотным чувством вины. Я потеряла её. Я сама её оттолкнула в пропасть. И самое ужасное — я не знаю, есть ли у меня право, моральное право, пытаться её оттуда достать. Может, лучшее, что я теперь могу для неё сделать — это исчезнуть. Выполнить своё же требование и стать для неё пустым местом. ‎       ‎Но мысль об этом вызывает такую физическую боль в груди, что я снова не могу дышать. Нет. Я не могу. Я не хочу. ‎       ‎Я сижу на полу в опустевшем классе, вся в слезах, в растерзанных чувствах, в полной прострации. Я — Оксана Игоревна Коршунова, эталон контроля и компетентности. И я только что собственными руками разнесла в щепки единственное, что по-настоящему любила. И теперь не знаю, как собрать обратно даже себя. Не то что её. Не то что нас. ‎

‎Я боюсь. Я люблю. Я сожалею. И я абсолютно не знаю, что делать дальше

‎       ‎День первый. Пепел. ‎       ‎6:30. Будильник не прозвенел — я и так не спала. Просто открыла глаза в темноте, точно зная, что не усну. Тишина в квартире была густой и звонкой. В ней слишком явно слышался эхо моего собственного голоса, кричавшего ей вчера. Я сжала веки, пытаясь выдавить образ её лица в последний миг — бледного, разбитого, беззащитного. Не вышло. Он был выжжен на сетчатке. ‎       ‎7:00. Душ. Включила воду почти кипяток. Стояла под обжигающими струями, пока кожа не покраснела и не заныла. Намыливала руки раз за разом, как будто с них можно было смыть то ощущение — её щеки под моими ладонями в тот миг отчаянного, неправильного поцелуя. От которого потом оттолкнулась. Пар запотел зеркало. Я вытерла его резко, увидела своё отражение — бледное, с синяками под глазами, которые не скрыть. Недостаточно. Надо быть крепче. ‎       ‎7:30. Броня. Чёрный костюм, строгий, без украшений. Белая блуза, отглаженная до состояния лезвия. Проследила, чтобы ни одной складочки. Чулки — без затяжек. Каблуки — средние, для уверенной походки. Потом волосы. Собрала их в тугой, идеальный пучок у затылка. Каждая прядь, уложенная на место, казалось, стягивала кожу на висках, придавая лицу необходимое, слегка напряжённое выражение собранности. Это было больно. Это и должно было быть больно. Я смотрела в зеркало. Коршунова Оксана Игоревна. Профессионал. Не женщина, разбитая собственными словами. Преподаватель. Не та, кто только что разрушила чью-то жизнь. Дышать было тяжело. Я накрасила губы ярко-красной помадой — последний штрих к броне. Цвет был агрессивным, бескомпромиссным. Как я должна была быть. ‎       ‎8:15. Колледж. Я вошла в здание первой, как всегда. Но сегодня каждая тень в пустом коридоре казалась её силуэтом. Я шла, и взгляд сам цеплялся за дверь 301-й аудитории. Мы остановились там вчера, чтобы поговорить. А потом… Я ускорила шаг. ‎       ‎В своём кабинете первым делом заварила кофе. Руки дрожали, когда насыпала молотые зёрна. Зёрна рассыпались по столешнице. Я застыла, смотря на эту мелкую, коричневую крошку. Беспорядок. Знак слабости. Я тряпкой смахнула всё в мусорное ведро, движения были резкими, злыми. Выпила кофе обжигающим, не чувствуя вкуса. ‎       ‎9:00. Первая пара. Группа четвертого курса. Я вошла в аудиторию, чётким шагом прошла к столу, поставила папку. Взгляд сам, против моей воли, скользнул по первому ряду. Влево, на то место, где она всегда садилась — не прямо передо мной, а чуть сбоку, чтобы было удобнее смотреть. Смотреть на меня. ‎

‎Место было пусто.

‎       ‎В груди что-то резко и болезненно сжалось, как будто воздух выбили. Я опустила глаза в конспект. Начала лекцию. Голос звучал ровно, термины сыпались как из автомата. Но внутри шёл другой монолог: ‎

‎«Она не пришла. Её нет. Куда она могла деться? После такого… Может, она…»

‎ ‎       Я ловила себя на том, что смотрю на дверь, ожидая, что она вот-вот влетит, запыхавшаяся, с извиняющейся улыбкой. Как бывало раньше, когда она просыпала. ‎       ‎Но дверь оставалась закрытой. И пустое место в первом ряду жгло мне боковое зрение, как яркий прожектор, направленный прямо в мою вину. ‎       ‎11:30. Перерыв между парами. Я не пошла в учительскую. Я пошла по коридору, якобы проверяя расписание. На самом деле я искала. Искала её пуховик в гардеробе — её нет. Искала её смех в столовой — не слышно. Я прошла мимо окон, выходящих во двор, где она стояла с курящими обычно. Там никого не было. ‎ ‎      Я встретила взгляд Наташи, её подруги. Та стояла у кулера, что-то говорила с одногруппницей, но умолкла, увидев меня. В её глазах не было ненависти. Был вопрос. И укор. Я кивнула ей с ледяной вежливостью и прошла мимо, чувствуя, как её взгляд прожигает мне спину. Она знает. Конечно, знает. Лиля ей всё рассказала. Теперь я — монстр в их истории. ‎       ‎13:00. Семинар. Другая группа. Здесь её никогда не было, и от этого было чуть легче. Я могла полностью сосредоточиться на материале, на споре, на лицах студентов. Я задавала острые вопросы, парировала, была блестяща и беспощадна. Это был мой щит. Пока я была Коршуновой, я не была той Оксаной, которая разбила сердце девушке. ‎       ‎Но в какой-то момент, обсуждая конфликт педагога и ребёнка, я наткнулась на фразу: ‎

‎«…и главная ошибка — нанести ответный удар, когда ребёнок, по сути, кричит о помощи»

‎       ‎ Слова застряли у меня в горле. Я откашлялась, сделала глоток воды. Рука, державшая стакан, слегка дрожала. «Кричит о помощи». Её флирт с тем мальчишкой… это ведь и был такой крик? Крик страха, ревности, непонимания? А я в ответ… нанесла удар. Самый сокрушительный, какой могла. ‎ ‎      Я быстро перевела тему, но мысль уже запустила лавину. Весь оставшийся семинар я вела на автопилоте, а внутри прокручивала нашу историю с самого начала, находя в каждом своём действии — в каждой установленной «правиле», в каждой попытке отстраниться — семя этого финала. Я не защищала её. Я защищала себя. И в итоге уничтожила всё. ‎       ‎17:00. Все пары кончились. Колледж опустел. Я сидела в своём кабинете перед холодным компьютером. Палец непроизвольно щёлкнул по ярлыку электронного журнала. Я нашла её фамилию. Ласукова Л.И. Рядом с сегодняшней датой — пустое поле. Пропуск. Я открыла общую ведомость. Через несколько таких пропусков — отчисление. ‎       ‎Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В темноте под веками снова возникло её лицо. Не вчерашнее. А то, каким оно было утром, до всего этого кошмара. Когда она сказала, что хочет меня. Даже неидеальную. ‎       ‎Я не знала, где она. Не знала, жива ли. Не знала, смогу ли когда-нибудь снова посмотреть в эти глаза, не увидев в них отражения своего чудовищного поступка. ‎       ‎Первый день закончился. Броня держалась. Но под ней уже не было ничего, кроме ледяного, всепоглощающего ужаса и тихой, безумной мольбы, обращённой в пустоту: «Просто дай знать, что ты жива. Дай мне шанс… всё исправить. Хотя бы попытаться». ‎ ‎       ‎День третий. Ритуалы. ‎       ‎Жизнь превращается в набор механических действий. Лекции — голос звучал чётко, информация лилась безупречно. Семинары — я вела их с ледяной, беспощадной эффективностью. Никаких эмоций. Никаких отступлений. Я стала идеальной преподавательницей. И совершенно мёртвой внутри. ‎       ‎Я ловила себя на том, что ищу её. Глаза сами скользили по рядам на первой паре, выискивая ту самую стрижку, тот взгляд. Её место было пусто. Каждый раз, видя эту пустоту, я ощущала, как под маской дергается мускул. Я проверяла электронную ведомость. Никаких действий от неё. Она исчезла. ‎       ‎Я увидела Наташу. Её подругу. Та шла по коридору, сжав книги, не глядя по сторонам. Инстинкт заставил меня сделать шаг. ‎ ‎— Голунова ‎       ‎Она остановилась, подняла на меня взгляд. Не враждебный. Настороженный. Усталый. ‎ ‎— Да, Оксана Игоревна? ‎ ‎— Ласукова… — я запнулась, почувствовав, как голос может дрогнуть. ‎ ‎— Она… подавала какие-либо документы по болезни? ‎       ‎Наташа покачала головой. ‎ ‎— Нет. Она не выходит на связь. Совсем.       ‎Во мне что-то ёкнуло, холодное и острое. Паника. ‎ ‎— Если… если будете с ней на связи, — я говорила, глядя куда-то мимо её плеча, отрабатывая дежурную фразу, — передайте, что необходимо решить вопрос с задолженностью. ‎ ‎— Я передам, — тихо сказала Наташа. ‎       ‎ И добавила, глядя мне прямо в глаза: ‎ ‎ — Но она не отвечает даже мне.       ‎В её взгляде был немой вопрос: «Что вы с ней сделали?». И упрёк. Я кивнула и быстро пошла прочь, чувствуя, как щит даёт трещину. ‎ ‎