-Два за практику

Среда ‎       ‎Я не выходила из дома. Лежала на диване, укрывшись пледом, и смотрела в стену. Наташа ушла на пары, оставив на тумбочке чай и печенье. Все чучуть поедены ‎       ‎Телефон лежал рядом. Я не брала его в руки, но краем глаза видела — сообщения приходят. Много. От неё. От Наташи, которая писала: «Поела?», «Ответь хоть что-то», «Я волнуюсь». ‎       ‎Я не отвечала. Не могла. Сил не было даже на то, чтобы набрать пару слов. ‎       ‎К обеду меня снова вырвало. Я сидела на полу в ванной, обхватив унитаз, и думала: «Что со мной? Почему я не выздоравливаю?» ‎ ‎      Ответа не было. Только тошнота, слабость и бесконечная, выматывающая пустота внутри. ‎       ‎Вернулась Наташа. Заглянула в ванную, увидела меня на полу, вздохнула и помогла подняться. ‎ ‎— Лиль, завтра четверг, — сказала она, укладывая меня на диван. — Завтра результаты. Что бы там ни было, мы справимся. Хорошо? ‎       ‎Я кивнула, хотя не была уверена. ‎       ‎Она села рядом, взяла мою руку. ‎ ‎— Я сейчас ей написала. Оксане. Сказала, что ты в ужасном состоянии. Она вновь рвётся приехать. ‎ ‎— Не надо, — прошептала я. ‎ ‎— Я знаю. Я сказала не надо. Но Лиль... она тоже страдает. Она плачет. Она не ест. Она выглядит не лучше тебя. ‎ ‎— Мне всё равно, — соврала я, и слёзы потекли по щекам. ‎ ‎— Врёшь, — Наташа обняла меня. — Но я понимаю. Просто... может, завтра, после результатов, ты хотя бы подумаешь? Подумаешь о том, чтобы поговорить? ‎ ‎— Не знаю, — прошептала я. — Я ничего не знаю. ‎ ‎ ‎Четверг, утро ‎ ‎      Я проснулась в шесть и поняла, что меня не тошнит. Впервые за неделю. Странное, почти пугающее спокойствие внутри. Я лежала и смотрела в потолок, боясь пошевелиться. В голове крутились обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в целое. ‎ ‎      Наташа заглянула в комнату. ‎ ‎— Жива? ‎ ‎— Кажется, да. ‎ ‎— Не тошнит? ‎ ‎— Нет. ‎       ‎Она удивлённо подняла брови, но ничего не сказала. Только принесла чай с мятой и уговорила съесть половинку каши. Я жевала медленно, прислушиваясь к себе. Тело было слабым, но тошнота отступила. Странно. ‎ ‎— Во сколько в клинику? — спросила я. ‎ ‎— В одиннадцать. Я с тобой. ‎       ‎Я кивнула. Мысль о результатах анализов висела надо мной, как дамоклов меч. Я чувствовала, что сегодня что-то решится. Что-то важное. Но что именно — не знала. ‎ ‎ ‎Клиника, 11:40 ‎ ‎      Мы сидели в коридоре и ждали. Я смотрела на двери кабинетов, на людей в белых халатах, на беременную женщину напротив, которая гладила живот и улыбалась. Внутри рос холод. Почему-то я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Её лицо светилось. Моё, наверное, было серым. ‎       ‎Наташа держала меня за руку. Её ладонь была тёплой, живой, единственным якорем в этом белом, стерильном аду. ‎ ‎— Ласукова Лилия, — вызвали из кабинета. ‎       ‎Я встала. Ноги не слушались. Наташа пошла со мной, сжимая мои пальцы. ‎       ‎В кабинете сидела та же женщина-врач, что и в субботу. Перед ней на столе лежали какие-то бумаги. Она посмотрела на меня поверх очков, и взгляд её был странным — сочувствующим и серьёзным. ‎ ‎— Садитесь, — сказала она. ‎       ‎Я села. Наташа осталась стоять у меня за спиной. ‎ ‎— У нас есть результаты анализов, — начала врач. — И я хотела бы сразу сделать УЗИ, чтобы подтвердить. ‎ ‎— Подтвердить что? — спросила я, и голос мой дрогнул. ‎       ‎Врач помолчала, потом сказала: ‎ ‎— Лилия, вы беременны. Примерно 5-6 недель. Анализы крови и на ХГЧ это подтверждают. УЗИ покажет точнее. ‎       ‎Мир остановился. ‎       ‎Я слышала эти слова, но они не складывались в смысл. Беременна? Я? Как? Мы с Оксаной... мы же не можем ‎       ‎А потом внутри что-то щёлкнуло. Срок. 5-6 недель. ‎       ‎Я начала судорожно считать в уме. Начало февраля... конец января-декабрь... тот вечер после приезда... клуб... «Гараж»... бесконечные коктейли... Моя квартира... чужое лицо... ужас наутро. ‎ ‎Боже. ‎ ‎Боже, нет. ‎ ‎— Лиля? — голос Наташи донёсся откуда-то издалека. — Лиля, ты слышишь? ‎       ‎Я слышала. Но не могла ответить. Потому что поняла. Это от того парня. Той ночи, которую я пыталась забыть, стереть из памяти, выжечь калёным железом. Той ночи, когда я была на дне. ‎ ‎— Лиля! — Наташа трясла меня за плечи. — Эй, ты где? ‎ ‎      Я посмотрела на неё. В её глазах был страх. ‎ ‎— Я... — мой голос был чужим, хриплым. — Я не могу... ‎       Врач смотрела на нас с профессиональным спокойствием. ‎ ‎— Вам плохо? Принести воды? ‎       ‎Я мотнула головой. Наташа сжала мои пальцы до боли. ‎ ‎— Всё хорошо, — сказала она врачу. — Мы просто... это неожиданно. Можно пройти на УЗИ? ‎ ‎— Да, пройдёмте. ‎ ‎       ‎В соседнем кабинете я легла на кушетку, задрала кофту. Холодный гель на животе, датчик, и на экране появилось что-то, чего я никогда раньше не видела. ‎ ‎— Вот, — врач показала на экран. — Видите это тёмное пятно? Это плодное яйцо. А здесь, — она увеличила изображение, — видите маленькую точку? Это сердцебиение. Всё в порядке, развитие соответствует сроку. Примерно 6 недель. ‎       ‎Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Там, внутри меня, была жизнь. Маленькая, крошечная, но живая. Но не наша с Оксаной. Моя и того незнакомца, чьё лицо я даже не запомнила. ‎       ‎Горечь подкатила к горлу. Слёзы потекли по щекам, но я даже не всхлипывала. Просто лежала и смотрела, как на экране пульсирует крошечная точка — сердце моего ребёнка. Ребёнка, которого я не планировала. Ребёнка от случайного человека. ‎ ‎— Лиля, — Наташа плакала, утирая слёзы рукой. — Лиля, ты... ‎       ‎Я не могла говорить. Врач выключила аппарат, протянула мне салфетки и снимок. ‎ ‎— Вот заключение, — сказала она. — Если есть вопросы, приходите. И подумайте о постановке на учёт. ‎       ‎Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. ‎ ‎ ‎Коридор клиники, 12:15 ‎       ‎Мы сидели на скамейке у выхода. Я держала в руках заключение и снимок УЗИ — маленькую чёрно-белую картинку, на которой едва угадывалось что-то похожее на фасолину. ‎ ‎— Лиля, — Наташа повернулась ко me. — Это... это от него? ‎       ‎Я покачала головой. И разрыдалась. В голос, навзрыд, не стесняясь прохожих. ‎ ‎— да, — выла я сквозь слёзы. —  От того... помнишь, после ссоры, когда я пропала на две недели? Я тогда... в клубе... с каким-то парнем... я даже имени не знаю... ‎       ‎Наташа замерла. Её лицо побелело. ‎ ‎— Лиля... ты серьёзно? ‎ ‎— Да, — я закрыла лицо руками. — Это та ночь. Та, о которой я рассказывала. Срок сходится. 5-6 недель. Это как раз тогда было. ‎ ‎— Господи, — Наташа обняла меня, прижала к себе. — Лиля... Лилечка... ‎ ‎— Что мне делать? — я задыхалась от слёз. — Как я скажу ей? Она думает, что я её игнорирую из-за тех сообщений, а я... я ношу ребёнка от какого-то чела. Она возненавидит меня. Она решит, что я ей изменяла. А я... я даже не помню его лица, Наташ. Я была пьяная в стельку. Я не хотела. Это был просто способ забыться, убить себя... ‎ ‎      Я говорила и говорила, слова лились потоком, перемежаясь всхлипами. Наташа гладила меня по голове, по спине, шептала что-то успокаивающее. ‎ ‎— Тише, тише. Я с тобой. Мы что-нибудь придумаем. ‎ ‎— Что тут придумаешь? — я отстранилась, вытерла слёзы дрожащей рукой. — Я беременна от левого мужика. А люблю я её. И она меня любит, я знаю. Но после этого... после этого она меня бросит. Точно бросит. ‎ ‎— Не факт, — Наташа покачала головой. — Она не такая. Она поймёт. ‎ ‎— Как она поймёт? Я сама не понимаю! Я не знаю, что чувствовать! Этот ребёнок... он же не виноват. Но он — напоминание о том, какой низкой я была. О том, как я себя разрушала. ‎       ‎Я снова посмотрела на снимок. Маленькая фасолина. Сердце бьётся. Живое. ‎ ‎— Наташ, — прошептала я. — Я не знаю, что делать. Оставить? Не оставить? Я даже не могу думать об этом. У меня в голове каша. ‎ ‎— Не думай сейчас, — Наташа взяла мою руку. — Просто отдохни пару дней. Побудь одна. Подумай. А потом, когда решишь, что чувствуешь, — тогда и будешь решать, что делать и как сказать Оксане. ‎ ‎— А если я так и не решу? ‎ ‎— Решишь. Ты сильная. Ты через столько прошла. И это пройдёшь. ‎       ‎Я посмотрела на неё. На её заплаканное лицо, на её решительные глаза. Моя лучшая подруга. Единственный человек, который знает всё. ‎ ‎— Спасибо, — выдохнула я. — За то, что ты есть. ‎ ‎— Идём домой, — она помогла мне встать. — Я чай сделаю. С мятой. И спать уложу. А завтра будет новый день. ‎ ‎ ‎Вечер, квартира Лили ‎       ‎Я лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела на снимок УЗИ. Маленькое пятнышко. Моё. И не моё одновременно. Часть меня, которую я не звала, не ждала, но которая теперь была здесь. ‎       ‎В голове крутились мысли. Оксана. Её лицо, её руки, её голос. Что она скажет, когда узнает? Сможет ли простить? Захочет ли остаться? Имею ли я право просить её об этом? ‎       ‎А ребёнок. Этот маленький комочек клеток. Я не знала, хочу ли его. Но когда смотрела на снимок, что-то внутри отзывалось странной, болезненной нежностью. ‎       ‎Я взяла телефон. Включила. Экран загорелся, высветились уведомления. Десятки сообщений от неё. Последнее было сегодня: ‎ ‎-Лиля, я люблю тебя. Что бы ни случилось, я люблю тебя. И буду ждать столько, сколько нужно. Только, пожалуйста, не исчезай совсем. Дай мне знать, что ты еще что-то чувствуешь ‎       ‎Я смотрела на эти слова и чувствовала, как сердце разрывается. Любовь и вина, страх и надежда — всё смешалось. ‎       ‎Я набрала ответ. Долго, буква за буквой. ‎

‎-Я жива. Мне нужно время. Не пиши пока. Я сама приду, когда буду готова

‎

      ‎Отправила. И выключила телефон. ‎       ‎Наташа заглянула с кухни. ‎ ‎— Всё нормально? ‎ ‎— Не знаю, — я улыбнулась ей слабой улыбкой. — Но, кажется, я сделала первый шаг. ‎ ‎— Это хорошо, — она кивнула. — А теперь спи. Завтра будет новый день. ‎       ‎Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло то маленькое пятнышко на экране УЗИ. И её лицо. И море вопросов, на которые у меня пока не было ответов. ‎       ‎Но одно я знала точно: жизнь больше никогда не будет прежней. И как бы ни сложилось, я должна буду найти в себе силы принять это. И принять решение.Пятница ‎       ‎Я проснулась от того, что солнечный луч нагло пробивался сквозь щель в шторах и бил прямо в лицо. Часы показывали девять. Я спала одиннадцать часов — впервые за последнюю неделю. И, кажется, без кошмаров. ‎       ‎Тело было тяжёлым, но тошнота не мучила. Я прислушалась к себе — внутри была странная, зыбкая тишина. Ни страха, ни отчаяния. Просто пустота, которую можно заполнить чем-то, если постараться. ‎       ‎На кухне гремела посудой Наташа. Я натянула халат и поплелась на запах. ‎ ‎— О, проснулась, — она обернулась от плиты. — Яичницу будешь? ‎ ‎— Ага, — я села за стол и вдруг поняла, что действительно голодна. Впервые за долгое время. ‎ ‎— Прогресс, — улыбнулась Наташа, ставя передо мной тарелку. — Ешь давай. ‎       ‎Я ела молча, чувствуя, как желудок принимает пищу благодарно, без протестов. Наташа села напротив, пила кофе и смотрела на меня. ‎ ‎— Как спалось? ‎ ‎— Нормально. Даже не тошнило. ‎ ‎— Это хорошо. Организм, наверное, понял, что ты решила жить. ‎       ‎Я усмехнулась. Наташа умела сказать так, что даже в самой дурацкой ситуации находился смысл. ‎ ‎— Сегодня в колледж пойдёшь? — спросила она. ‎ ‎— Надо. У меня семинар, нельзя пропускать. ‎ ‎— А если столкнёшься с ней? ‎       ‎Я замерла с вилкой в руке. Оксана. Мысль о ней резанула, как ножом. ‎ ‎— Не знаю, — честно сказала я. — Постараюсь не сталкиваться. ‎ ‎— Лиля, так не получится делать вечно. ‎ ‎— Знаю. Но пока я не готова. Я даже не знаю, что ей сказать. «Привет, я беременна от левого чела , но люблю тебя»? ‎       ‎Наташа вздохнула. ‎ ‎— Ты сама-то поняла, что хочешь делать? ‎ ‎— Нет, — я отодвинула тарелку. — Я вообще ничего не понимаю. Я просто... живу по инерции. ‎ ‎— Это нормально. После такого не сразу приходят ответы. ‎       ‎Я кивнула и пошла собираться. ‎ ‎ ‎Колледж, перемена ‎       ‎Я шла по коридору, стараясь держаться ближе к стене. Внутри всё сжималось от страха — вдруг она выйдет из-за угла? Но коридор был пуст, только редкие студенты сновали туда-сюда. ‎       ‎Наташа ждала меня у аудитории. ‎ ‎— Ну как ты? — спросила она. ‎ ‎— Нормально. Не видели её? ‎ ‎— Нет. Говорят, у неё педсовет с утра. ‎       ‎Я выдохнула. Пронесло. ‎       ‎На семинаре я сидела истуканом, записывала что-то механически, но мысли были далеко. О том, как подойти к ней, что сказать, стоит ли вообще говорить. О том, что внутри меня растёт жизнь, которую я не планировала, но которая уже бьётся маленьким сердцем на снимке УЗИ. ‎       ‎После пар мы с Наташей встретились в столовой. Я заставила себя съесть суп — куриный, лёгкий. Наташа смотрела с одобрением. ‎ ‎— Молодец, — сказала она. — Ещё пара дней, и ты будешь как огурчик. ‎ ‎— Огурчик с грузом ответственности, — буркнула я. ‎ ‎— Лучше, чем труп с грузом. ‎       ‎Я фыркнула. С ней невозможно было долго грустить. ‎ ‎ ‎Вечер ‎       ‎Мы сидели на кухне, пили чай с мятой (Наташа теперь заваривала его пачками, уверяя, что он успокаивает). На столе валялись конспекты, но никто в них не смотрел. ‎ ‎— Лиль, — начала Наташа осторожно. — Ты думала, как ей сказать? Ну, про всё? ‎ ‎— Думала, — я обхватила чашку руками. — И чем больше думаю, тем меньше понимаю. Если я скажу ей правду — что я беременна от случайного парня, с которым переспала в тот адский период, — она может не поверить, что это было до нас. Или поверит, но... как на это реагировать? Я бы сама не знала, как реагировать. ‎ ‎— А если сказать, что это от неё? ‎ ‎— Наташ!Ты нормальная? Эт не возможно — я даже поперхнулась. ‎ ‎— Я просто пошутила, — она вздохнула. — Я просто думаю, как смягчить удар. ‎ ‎— Никак не смягчить. Это бомба. И я не знаю, когда её взорвать. ‎       ‎Мы замолчали. Где-то за окном лаяла собака, слышались редкие машины. ‎ ‎— А ещё, — вспомнила я, — со следующей недели начинается преддипломная практика. И Оксана у нас больше не куратор. ‎ ‎— Чего? — Наташа удивилась. — А кто? ‎ ‎— Старая кураторша возвращается, Петровна. Помнишь, она в декрете была? Выходит. ‎ ‎— Ого. То есть вы вообще пересекаться не будете? ‎ ‎— Выходит, что так, — я почувствовала, как внутри шевельнулась странная смесь облегчения и паники. С одной стороны, не придётся каждый день бояться столкновений. С другой — я потеряю последнюю ниточку, которая связывала нас. Если я не решусь подойти сама, мы можем разминуться навсегда. ‎ ‎— Лиль, это шанс, — Наташа посмотрела на меня серьёзно. — Если ты хочешь к ней вернуться, надо решаться сейчас. Пока не поздно. ‎ ‎— Я знаю, — я закрыла глаза. — Но я боюсь, Наташ. Боюсь, что она меня пошлёт. Боюсь, что не поверит. Боюсь, что поверит, но не захочет иметь дело с ребёнком, который у меня от левого.Боюсь всего. ‎ ‎— А если она любит? По-настоящему? ‎ ‎— Тогда ей будет больно. Очень больно. И я не знаю, выдержат ли наши отношения такую боль. ‎       ‎Мы сидели молча, каждая думала о своём. Часы тикали на стене, отсчитывая минуты. ‎ ‎— Ладно, — сказала наконец Наташа. — Давай спать. Завтра новый день. Может, завтра придёт решение. ‎ ‎— Вряд ли, — вздохнула я. — Но спать правда пора. ‎       ‎Я встала, поцеловала её в щёку. ‎ ‎— Иди уже, — она отмахнулась, но улыбнулась. ‎       ‎Я легла в свою постель, свернулась калачиком, обняла подушку. В голове крутились мысли, но они были какими-то далёкими, не цепляли. Перед глазами встало её лицо — то, каким оно было в ту последнюю ночь, когда мы засыпали вместе. Тёплое, любящее, моё. ‎ ‎— Прости меня, — прошептала я в темноту. — За всё прости. ‎       ‎И провалилась в сон. ‎ ‎ ‎Суббота ‎       ‎Утро снова началось с чая с мятой и яичницы. Наташа готовила, я сидела и смотрела в окно. Погода была хмурая, собирался дождь. ‎ ‎— Сегодня планы? — спросила Наташа. ‎ ‎— Учебой позаниматься надо. И может быть прогуляться. Воздуха хочется. ‎ ‎— Я с тобой, если не против. ‎ ‎— Конечно, не против. ‎       ‎Днём мы бродили по парку.  Было холодно, но свежо. Я дышала полной грудью и чувствовала, как внутри что-то потихоньку оживает. ‎ ‎— Смотри, — Наташа показала на скамейку, где сидела пара с коляской. Женщина улыбалась, мужчина кормил её мороженым. ‎ ‎— Будущее, — усмехнулась я. ‎ ‎— Твоё будущее может быть таким же, — тихо сказала Наташа. — Если ты решишься. ‎ ‎— С ним? Без неё? — я покачала головой. — Я не знаю, хочу ли я одна. Я вообще не знаю, хочу ли я ребёнка. Но если оставлю — придётся как-то жить. Или с ней, или без. ‎ ‎— Выбирать тебе. ‎ ‎— Знаю. И это самое страшное. ‎       ‎Мы вернулись домой, когда начало темнеть. Я села за конспекты, пытаясь вникнуть в тему, но буквы расплывались. Наташа читала книгу на диване. Тишина была уютной, почти домашней. ‎ ‎— Наташ, — позвала я. ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— А если я не скажу ей? Вообще? Просто исчезну из её жизни, и всё? ‎ ‎— Ты сможешь так жить? ‎ ‎— Не знаю. Но, может, так будет лучше для всех? ‎ ‎— Для кого лучше? Для неё? Она с ума сходит, я вижу. Она пишет мне каждый день, спрашивает, как ты. Она любит тебя. А если ты исчезнешь, она будет мучиться всю жизнь, думая, что ты её бросила из-за тех дурацких сообщений. Это честно? ‎       ‎Я молчала. Наташа была права, как всегда. ‎ ‎— Ладно, — сказала я. — Я подумаю. Завтра. ‎ ‎— Завтра, — согласилась она. ‎       ‎Мы легли спать. Я долго ворочалась, глядя в потолок. Перед глазами стояли двое: она и та маленькая фасолинка на УЗИ. И между ними — я, разорванная на части, не знающая, как собрать себя заново. ‎       ‎Уснула я только под утро. Решение так и не пришло. Но внутри, где-то глубоко, теплилась надежда, что завтра всё прояснится. Или послезавтра. Но когда-нибудь. ‎       ‎А пока — просто ночь. И тишина. И её лицо, которое я видела даже с закрытыми глазами. ‎ ‎ ‎Понедельник ‎       ‎Я стояла у ворот детского сада и сжимала в руках папку с документами. Утро было холодным, но солнце уже пыталось пробиться сквозь тучи. Вдох-выдох. Я здесь, чтобы работать. Здесь, чтобы не думать. ‎ ‎— Лилия Александровна! — звонкий детский голос разрезал утреннюю тишину. ‎       ‎Я обернулась. Ко мне бежала Катюша из старшей группы — смешная, с двумя хвостиками, в ярко-розовой куртке. За ней спешила её мама, пытаясь удержать ребёнка за руку. ‎ ‎— Здравствуй, Катюша, — я присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Как твои дела? ‎ ‎— Хорошо! А вы к нам сегодня? Будете с нами играть? ‎ ‎— Буду. Целую неделю. ‎       ‎Она взвизгнула от радости и потащила меня за руку к входу. Мама улыбнулась мне благодарно. Я вошла в сад, и привычный запах — каши, хлорки, пластилина и детского пота — окутал меня, как одеяло. ‎       ‎Работа. Здесь я была просто Лилией Александровной. Не той, у кого разбито сердце. Не той, кто носит под сердцем тайну. Просто воспитательницей, которую любят дети. ‎ ‎ ‎Старшая группа, 9:30 ‎ ‎— Дети, давайте сядем в кружок, — я хлопнула в ладоши, и двадцать пар глаз уставились на меня. — Сегодня мы будем рисовать весну. ‎ ‎— А почему весну? — спросил Вова, вечный почемучка. ‎ ‎— Потому что она уже скоро придёт. Снег растает, птицы прилетят. Вы хотите, чтобы весна была красивой? ‎ ‎— Да-а-а, — протянули хором. ‎       ‎Я раздала бумагу, краски, кисточки. Дети сосредоточенно сопели, выводя первые каракули. Я ходила между ними, поправляла, подсказывала. Голова почти не кружилась, только лёгкая слабость напоминала о том, что внутри меня теперь двое. ‎ ‎— Лилия Александровна, а почему у вас животик теперь не толстый? — спросила Алиса, глядя на меня с детской непосредственностью. ‎       ‎Я замерла. Дети — страшные люди. Они видят то, что взрослые стараются не замечать. ‎ ‎— Это потому что я мало кушаю, — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А ты рисуй давай и больше кушай, а то будешь как я, без животика ‎       ‎Алиса кивнула и вернулась к своему рисунку. Я выдохнула. ‎ ‎ ‎Перерыв, 13:00 ‎ ‎      Я сидела в методическом кабинете, пила чай с мятой (теперь везде с мятой) и листала конспекты. Рядом примостилась нянечка, тётя Зина, вечная сплетница. ‎ ‎— Лилечка, а ты чего такая бледная? — спросила она, вглядываясь в моё лицо. — Не заболела? ‎ ‎— Здорова, — ответила я. — Просто устаю немного. Работа же. ‎ ‎— Ой, работа, — она махнула рукой. — А я слышала, у вас в колледже куратор сменился? Коршунова уже не ведёт? ‎       ‎Я поперхнулась чаем. ‎ ‎— Не ведёт, — выдавила я. — У неё другие группы теперь. ‎ ‎— А, ну да, ну да, — тётя Зина кивнула, но взгляд у неё был слишком любопытный. — А то я думала, вы с ней дружили вроде? ‎ ‎— Работали вместе, — отрезала я. — Извините, мне надо к детям. ‎       ‎Я сбежала. Потому что если бы осталась, разрыдалась бы прямо там. ‎ ‎ ‎Вечер ‎ ‎      Я лежала на диване, закрыв глаза. Тело гудело от усталости — первый день после недели безделья всегда тяжёлый. Наташа сидела рядом с ноутбуком, стучала по клавишам. ‎ ‎— Как прошло? — спросила она, не отрываясь. ‎ ‎— Нормально. Дети рисовали весну. Я чуть не всплакнула над их рисунками. ‎ ‎— Это гормоны, — авторитетно заявила Наташа. — Я читала, у беременных всё время глаза на мокром месте. ‎ ‎— Спасибо, утешила, — я усмехнулась. ‎ ‎— А про Оксану думала? ‎ ‎— Нет, — соврала я. ‎ ‎— Врёшь, — Наташа посмотрела на меня поверх очков. — У тебя на лице написано. ‎       ‎Я вздохнула. ‎ ‎— Думала. Немного. Когда тётя Зина спросила. ‎ ‎— И что? ‎ ‎— Ничего. Я сбежала. Потому что не знаю, что отвечать. ‎       ‎Наташа отложила ноутбук и пересела ко мне. ‎ ‎— Лиль, так нельзя. Это не решится само. ‎ ‎— Я знаю, — я прикрыла глаза. — Но не сейчас. Дай мне неделю практики. Я втянусь, успокоюсь, а потом... ‎ ‎— А потом? ‎ ‎— А потом придумаю, как ей сказать. И что сказать. ‎ ‎      Мы замолчали. Где-то за окном лаяла собака, тикали часы. Я проваливалась в сон, и последней мыслью было: «Завтра новый день. Новые дети. Новая жизнь». ‎ ‎ ‎Вторник ‎       ‎Утро началось с того, что меня вырвало. Я успела добежать до туалета, но Наташа всё равно проснулась от звуков. ‎ ‎— Опять? — спросила она, подавая мне стакан воды. ‎ ‎— Угу, — прохрипела я. — Видимо, по утрам теперь всегда так будет ‎ ‎— Сходи к врачу, пусть выпишет что-нибудь. ‎ ‎— В четверг пойдём. На учёт все равно вставать. ‎ ‎      Я умылась, почистила зубы, заставила себя съесть сухарик. В сад пришла чуть раньше, чтобы успеть подготовиться. ‎ ‎       ‎Сегодня была музыка. Дети пели, хлопали в ладоши, водили хороводы. Я смотрела на них и думала о том, что скоро у меня будет свой ребёнок. Может быть. Если я решусь оставить. ‎ ‎— Лилия Александровна, а вы замужем? — спросил кто-то из малышей. ‎ ‎— Нет, — ответила я. ‎ ‎— А почему? ‎ ‎— Потому что не встретила ещё своего человека, — сказала я и почувствовала, как сердце сжалось. ‎       ‎Своего человека я встретила. И потеряла. И не знала, как вернуть. ‎ ‎ ‎Среда ‎       ‎День прошёл как в тумане. Дети, игры, прогулки, обед, сончас, снова игры. Я двигалась на автопилоте, улыбалась, говорила нужные слова, но внутри была пустота. ‎       ‎Вечером мы с Наташей сидели над моим дипломом. Она помогала править ошибки, я тупо смотрела в экран. ‎ ‎— Ты вообще слышишь, что я говорю? — спросила она. ‎ ‎— Ага, — соврала я. ‎ ‎— Не ага, а вот здесь надо переписать абзац. И здесь источники другие найти. ‎ ‎— Наташ, я устала. ‎ ‎— Знаю. Но диплом сам не напишется. ‎       ‎Я вздохнула и уткнулась в ноутбук. Мы просидели до полуночи. Оксана не снилась. Но я думала о ней постоянно. ‎ ‎ ‎Четверг, утро ‎       ‎Я отпросилась с практики на полдня — сказала, что к врачу. Тётя Зина понимающе закивала, но взгляд у неё был такой, будто она уже придумала десять версий моей болезни. ‎       ‎Наташа ждала меня у входа в женскую консультацию. Выглядела она так, будто это у неё сегодня ответственный день. ‎ ‎— Готова? — спросила она. ‎ ‎— Нет, — честно ответила я. — Но пойдём. ‎       ‎Внутри пахло лекарствами и страхом. Я заполнила кучу бумаг, сдала кровь, мочу, прошла взвешивание. Врач — молодая женщина с усталыми глазами — задавала вопросы, записывала ответы. ‎ ‎— Роды будут первые? — спросила она. ‎ ‎— Да, — ответила я, и слово прозвучало как-то слишком официально. ‎ ‎— Отец ребёнка в курсе? ‎       ‎Я замерла. Наташа сжала мою руку под столом. ‎ ‎— Пока нет, — сказала я. ‎       ‎Врач посмотрела на меня внимательно, но ничего не сказала. Только выписала направления на анализы и витамины. ‎ ‎— Придёте через месяц. Если будут проблемы — сразу обращайтесь. ‎       ‎Я кивнула. ‎ ‎       ‎Мы вышли на улицу, и я выдохнула. Стало легче. Странно, но факт: я встала на учёт. Я официально беременна. Это реальность. ‎ ‎— Ну как ты? — спросила Наташа. ‎ ‎— Жива, — ответила я. — Пошли в кафе? Хочу пирожное. ‎ ‎— Беременным можно? ‎ ‎— Врач не запрещала же. Ну, Наташ, это же просто пирожное ‎ ‎       ‎Мы зашли в маленькую кондитерскую, я заказала самый жирный эклер и кофе без кофеина(такая параша) . Наташа пила капучино и смотрела на меня с улыбкой. ‎ ‎— Знаешь, — сказала она. — Ты сейчас впервые за две недели выглядишь почти живой. ‎ ‎— Пирожное лечит, — усмехнулась я. — И то, что я наконец признала факт. ‎ ‎— И что будешь делать? ‎ ‎— Не знаю. Но теперь у меня есть месяц, чтобы решить. И чтобы поговорить с ней. ‎ ‎— Месяц — это много. ‎ ‎— Или мало. Посмотрим. ‎ ‎       ‎Четверг, вечер ‎       ‎Я лежала на диване и держала в руках обменную карту. Зелёная книжечка с моим именем. Документ, подтверждающий, что я — мать. Скоро. Может быть. ‎       ‎Наташа готовила ужин на кухне. Пахло чем-то вкусным. ‎ ‎— Лиль, иди есть! — крикнула она. ‎       ‎Я встала, прошла на кухню. Мы ели молча, каждая думала о своём. ‎ ‎— Наташ, — сказала я вдруг. — А как ты думаешь, она меня простит? ‎ ‎      Наташа отложила вилку. ‎ ‎— Не знаю, — честно сказала она. — Но если любит — да. А она любит. Я видела. ‎ ‎— А если нет? ‎ ‎— Тогда ты хотя бы попробуешь. И будешь знать, что сделала всё, что могла. ‎       ‎Я кивнула. В словах Наташи была правда. Горькая, но правда. ‎ ‎— Ладно, — сказала я. — В выходные подумаю. А завтра — снова в сад. К детям. ‎ ‎— К твоим детям, — улыбнулась Наташа. ‎ ‎— К моим, — согласилась я. ‎       ‎И впервые за долгое время внутри шевельнулось что-то тёплое. Не страх, не отчаяние. Просто надежда. Крошечная, слабая, но живая. Как та фасолинка на УЗИ. ‎‎Понедельник, утро ‎       ‎Я проснулась раньше будильника. Лежала, глядя в потолок, и слушала, как за стеной Наташа возится на кухне. За эти дни её присутствие стало чем-то неотъемлемым, как воздух. Без неё я бы, наверное, просто растворилась. ‎       ‎Мысли ворочались тяжёлыми камнями. Вчера вечером я долго смотрела на телефон, на её последнее сообщение, которое так и не удалила: «Я люблю тебя. Что бы ни случилось, я люблю тебя». И сегодня утром, в какой-то момент между сном и явью, я приняла решение. ‎       ‎Я встала, накинула халат и вышла на кухню. Наташа жарила яичницу, напевая что-то себе под нос. Увидела меня, улыбнулась. ‎ ‎— Проснулась? Садись, сейчас будет уже готово. ‎       ‎Я села за стол, обхватила кружку с тёплым чаем. Сделала глоток — мятный, как всегда. И выпалила: ‎ ‎— Я сегодня поговорю с ней. ‎       ‎Наташа замерла с лопаткой в руке. Повернулась медленно, с выражением лица, которое невозможно было прочитать. ‎ ‎— С Оксаной? ‎ ‎— А с кем ещё, — я усмехнулась. — Да, с Оксаной. ‎ ‎— Ты уверена? ‎ ‎— Нет, — честно ответила я. — Но дальше тянуть нельзя. Всё равно когда-то придётся. И чем дольше я молчу, тем хуже будет. ‎       ‎Наташа поставила передо мной тарелку с яичницей и села напротив. ‎ ‎— И что ты ей скажешь? ‎ ‎— Пока не знаю, — я поковыряла вилкой в тарелке. — Наверное, правду. Ну, почти. Про беременность не буду — пока. Это слишком. Сначала надо понять, можем ли мы вообще быть вместе после всего. ‎ ‎— А если она спросит, почему ты пропала? ‎ ‎— Скажу, что мне было плохо. Что я видела те сообщения и решила, что это конец. Это же правда. ‎       ‎Наташа вздохнула. ‎ ‎— Ладно, — сказала она. — Действуй. Но если что — я рядом. Звони в любой момент. ‎       ‎Я кивнула. Есть не хотелось, но я заставила себя проглотить несколько кусочков. Ребёнку нужны витамины. Эта мысль уже начинала входить в привычку. ‎ ‎ ‎Колледж, 12:45 ‎       ‎Большая перемена. Я стояла в коридоре у окна и смотрела, как студенты снуют туда-сюда. Сердце колотилось где-то в горле. Наташа подошла сзади, положила руку на плечо. ‎ ‎— Идёшь? ‎ ‎— Иду, — выдохнула я. ‎ ‎— Я буду ждать тебя здесь. Если что — кричи. ‎ ‎— Не закричу, — усмехнулась я. — Всё будет хорошо. ‎ ‎       ‎Я отлепилась от подоконника и пошла по коридору. Её кабинет. Я столько раз ходила этим путём, что могла бы пройти с закрытыми глазами. Но сегодня каждый шаг давался с трудом. ‎ ‎      Возле двери я остановилась. Изнутри доносился голос — она говорила с кем-то по телефону. Я замерла, прислушиваясь. ‎ ‎— Нет, я всё сказала. Если будут вопросы — пишите на почту. Да, до свидания. ‎       ‎Щелчок — положила трубку. Тишина. ‎       ‎Я подняла руку и постучала. Три коротких удара — как раньше. ‎       ‎Пауза. Потом шаги. Дверь открылась. ‎       ‎Она стояла на пороге — в тёмно-синем пиджаке, с собранными волосами, чуть осунувшаяся. На секунду мне показалось, что она похудела за эти недели. Глаза её расширились, губы приоткрылись. ‎ ‎— Лиля? — голос хриплый, неверящий. ‎ ‎— Привет, — выдохнула я. — Можно войти? ‎       ‎Она отступила, пропуская меня. Я вошла в кабинет, и знакомый запах — книги, кофе, её духи — ударил в голову, заставив сердце сжаться. Дверь за моей спиной закрылась. ‎       ‎Мы стояли друг напротив друга, разделённые парой метров. Она смотрела на меня так, будто боялась, что я исчезну. Я тоже боялась — боялась своих слов, своей слабости, всего. ‎ ‎— Ты... — начала она и запнулась. — Ты пришла. ‎ ‎— Пришла. ‎       ‎Она сделала шаг ко мне, но остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. ‎ ‎— Лиля, я... я даже не знаю, с чего начать. Я так боялась, что ты никогда не захочешь меня видеть. Эти недели были адом. ‎ ‎— Я знаю, — тихо сказала я. — Мне тоже было... непросто. ‎ ‎— Можно я... — она протянула руку, но не коснулась, замерла в сантиметре от моего плеча. — Можно я просто дотронусь? Убедиться, что ты настоящая? ‎       ‎Я кивнула. Её пальцы легли на моё плечо — осторожно, будто я была хрустальной. И вдруг её глаза наполнились слезами. ‎ ‎— Прости меня, — выдохнула она. — За того идиота, за его сообщения, за то, что ты это увидела. Я должна была заблокировать его давно, но думала, что он сам отстанет. Я не изменяла тебе. Никогда. Клянусь. ‎ ‎— Я знаю, — сказала я, и это было правдой. Глядя на неё сейчас, я не могла сомневаться. — Я знаю, Оксана. Просто... когда я это увидела, у меня земля ушла из-под ног. А потом началось это... ‎ ‎      Я замолчала, подбирая слова. Она ждала, не отпуская моего плеча. ‎ ‎— Мне стало очень плохо физически, — продолжила я. — Тошнота, слабость, головокружения. Я думала, что схожу с ума. Наташа заставила меня пойти к врачу. Сказали — отравление, вирус, нервное. До сих не до конца пришла в себя. ‎ ‎— Отравление? — в её глазах мелькнула тревога. — А сейчас? Сейчас ты как? ‎ ‎— Лучше, — я улыбнулась слабо. — Ем понемногу, хожу на практику. В сад. Дети отвлекают. ‎ ‎— Я не знала, — она покачала головой. — Наташа говорила, что тебе плохо, но я не думала, что настолько. Ты почему не сказала? Я бы приехала, помогла... ‎ ‎— Я не могла, — перебила я. — Я была в таком состоянии, что не могла ни с кем говорить. Даже с ней. Я просто лежала и смотрела в стену. ‎       ‎Она притянула меня к себе — осторожно, боясь сделать больно. Я уткнулась носом в её плечо, и знакомый запах — теперь с примесью её слёз — заполнил всё вокруг. ‎ ‎— Прости, — шептала она. — Прости меня за всё. За то, что не уберёгла тебя от этого. ‎ ‎— Ты не виновата, — я обняла её в ответ, чувствуя, как по щекам текут мои собственные слёзы. — Я сама сбежала. Сама не дала тебе шанса объясниться. ‎ ‎— Но ты здесь сейчас. Это главное. ‎ ‎       ‎Мы стояли так, обнявшись, посреди кабинета, и мир за окном перестал существовать. Тишина была наполненной — нашим дыханием, всхлипами, стуком сердец. ‎ ‎— Я так скучала, — выдохнула она мне в волосы. ‎ ‎— Я тоже, — ответила я. ‎       ‎Она отстранилась чуть-чуть, чтобы заглянуть мне в глаза. Провела пальцами по моей щеке, стирая слёзы. ‎ ‎— Ты похудела, — сказала она. — И бледная. ‎ ‎— Я в порядке, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Правда. Сейчас — да. ‎ ‎— Ты голодная? — вдруг спросила она, и в её голосе прорезались привычные нотки заботы. — Я могу принести суп, он у меня есть... ‎       ‎Я не выдержала и засмеялась. ‎ ‎— Оксана, ты неисправима. У нас тут драматическое примирение, а ты про суп. ‎ ‎— А что? — она смутилась. — Ты всегда ела мой суп. Я волнуюсь. ‎ ‎— Спасибо, — я коснулась её губ быстрым поцелуем. — Но не сейчас. Мне пора на пару. ‎ ‎— Придёшь вечером? — в её глазах застыла надежда. ‎ ‎      Я замерла. Вечером. Это означало — продолжение разговора. Возможно, новые вопросы. И моя тайна, которая висела между нами невысказанной. ‎ ‎— Приду, — сказала я. — После практики. Часов в семь. ‎ ‎— Я буду ждать, — она сжала мои пальцы. ‎       ‎Я уже взялась за ручку двери, когда она окликнула: ‎ ‎— Лиля! ‎       ‎Я обернулась. ‎ ‎— Я люблю тебя, — сказала она просто. ‎ ‎— А я тебя, — ответила я. И вышла. ‎ ‎ ‎Коридор ‎       ‎Наташа стояла у окна, делая вид, что читает что-то в телефоне. Увидела меня — и её лицо расплылось в улыбке. ‎ ‎— Ну? — спросила она. ‎ ‎— Ну, — я выдохнула. — Кажется, мы помирились. ‎ ‎— И? — она подошла ближе. — Ты сказала ей? ‎ ‎— Нет, — я покачала головой. — Не смогла. Она спросила про здоровье, я сказала — отравилась. ‎       ‎Наташа вздохнула. ‎ ‎— Лиль, это не решение. Рано или поздно придётся. ‎ ‎— Знаю, — я посмотрела на неё. — Сегодня вечером я к ней иду. Попробую. Если получится. ‎ ‎— Если хочешь, я могу быть рядом. Ну, для поддержки. ‎ ‎— Спасибо, — я обняла её. — Но это я должна сделать сама. ‎ ‎— Тогда удачи, — она чмокнула меня в щёку. — И помни: я с тобой, что бы ни случилось. ‎       ‎Я кивнула. И мы пошли на пары, каждая к своим. ‎ ‎ ‎Вечер, 18:50 ‎       ‎Я стояла у двери её квартиры и сжимала в руке букетик маленьких хризантем — купила по дороге, спонтанно. Сердце колотилось, внутри всё дрожало. ‎       ‎Дверь открылась почти сразу после звонка. Она стояла на пороге — в домашних джинсах,футболке, с распущенными волосами. И улыбалась так, что у меня перехватило дыхание. ‎ ‎— Привет, — сказала она. ‎ ‎— Привет, — ответила я и протянула цветы. — Это тебе. ‎ ‎      Она взяла их, прижала к груди. Глаза заблестели. ‎ ‎— Ты помнишь, — прошептала она. ‎ ‎— Помню, — я шагнула внутрь, и дверь за мной закрылась. ‎ ‎       ‎На кухне пахло её стряпней. На столе стояли две тарелки, салат, в духовке что-то шкворчало. ‎ ‎— Ты готовила, — сказала я. ‎ ‎— Конечно, — она поставила цветы в вазу, повернулась ко мне. — Ты же придёшь. Надо кормить. ‎       ‎Я подошла и обняла её. Крепко, как тогда, в кабинете. Она прижалась ко мне, и мы стояли так, вдыхая друг друга. ‎ ‎— Я так боялась, что это сон, — прошептала она. ‎ ‎— Не сон, — я погладила её по спине. — Я здесь. ‎ ‎ ‎      Мы сели ужинать. Говорили о всякой ерунде — о её новых группах, о моей практике, о детях, которые меня замучили вопросами. Я смеялась, она улыбалась, и это было так правильно, так хорошо, что я почти забыла о том, что должна сказать. ‎       ‎После ужина мы перебрались в гостиную. Я сидела на диване, она — рядом, обняв меня за плечи. В телевизоре что-то играло, но мы не смотрели. ‎ ‎— Лиля, — сказала она вдруг. ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Ты правда в порядке? Ты не договариваешь что-то. Я чувствую. ‎       ‎Я замерла. Сердце забилось быстрее. ‎ ‎— Всё хорошо, — сказала я, глядя в стену. — Просто... мне нужно время. Чтобы прийти в себя после всего. ‎ ‎— Я подожду, — она поцеловала меня в висок. — Сколько нужно. ‎       ‎Я закрыла глаза. Слова застревали в горле. «Я беременна. От случайного человека, с которым переспала, когда мы были в ссоре». Но я не могла. Не сегодня. ‎ ‎— Оксана, — прошептала я. — Ты правда веришь, что у нас получится? ‎ ‎— Правда, — ответила она. — Потому что я люблю тебя. А любовь всё преодолевает. ‎ ‎      Я повернулась и поцеловала её. Долго, нежно, стараясь вложить в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. ‎ ‎— Я тоже люблю тебя, — сказала я, когда мы оторвались друг от друга. — Очень. ‎ ‎— Тогда всё будет хорошо, — улыбнулась она. — Обязательно. ‎       ‎Я кивнула. И мы сидели, обнявшись, глядя в телевизор, пока за окном не стемнело совсем. А потом она повела меня в спальню — просто спать, просто быть рядом. И я засыпала в её объятиях с мыслью, что завтра, послезавтра, на следующей неделе я должна буду сказать правду. Но сегодня — можно просто быть. Просто любить. Просто дышать. ‎       ‎И пусть завтра придёт, когда придёт. Сегодня — мы вместе. Это главное. ‎ ‎ ‎Вторник, 6:30 утра ‎ ‎      Я проснулась от того, что в окно сочился серый утренний свет, а рядом кто-то тёплый и родной дышал ровно и глубоко. Оксана спала, разметав волосы по подушке, уткнувшись носом мне в плечо. Я лежала и боялась пошевелиться, чтобы не разбудить её. И заодно — чтобы не спугнуть этот момент. ‎       ‎Как же я скучала по этому. По её тяжести рядом, по её дыханию, по тому, как она во сне хмурится и что-то шепчет. По запаху её кожи, по теплу, разливающемуся по телу от одного только сознания, что она здесь. ‎       ‎Я смотрела на неё и думала о том, как хрупко это счастье. Как легко его разбить, если сказать правду. И как невозможно молчать вечно. ‎       ‎Осторожно, стараясь не разбудить, я выбралась из-под одеяла. Оксана что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Я натянула её халат, который валялсь на стуле, и на цыпочках выскользнула в коридор. ‎       ‎На кухне было прохладно и тихо. Я включила свет, открыла холодильник. Яйца, сыр, помидоры, зелень — всё, как она любит. Идея пришла спонтанно: сделать ей завтрак. Как она делала мне сотни раз. Просто так. Чтобы утром, когда проснётся, увидела и улыбнулась. ‎       ‎Я нашла сковороду, взбила яйца, порезала помидоры. Получалось почти красиво. Я даже нашла в шкафчике красивую тарелку — белую, с золотым ободком. Поставила на стол, добавила чашку, чайник включила. ‎       ‎И вдруг внутри всё перевернулось. ‎       ‎Тошнота подкатила резко, без предупреждения. Я зажала рот рукой и рванула в ванную. Успела. Меня выворачивало наизнанку — желудок был пуст после вчерашнего ужина, поэтому только спазмы, от которых темнело в глазах. ‎       ‎Я сидела на полу, обхватив унитаз, и пыталась отдышаться. Холодный кафель под коленями приводил в чувство. В висках стучало, перед глазами плыли пятна. ‎ ‎— Лиля? ‎       ‎Голос Оксаны прозвучал откуда-то издалека, встревоженный, сонный. Я попыталась встать, но ноги не слушались. ‎ ‎— Лиля! — Она влетела в ванную, на ходу накидывая халат. Увидела меня на полу, и лицо её стало белым. — Боже, что с тобой? ‎ ‎— Всё... всё нормально, — прохрипела я, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Просто... тошнит с утра. ‎ ‎— С утра? — она присела рядом, обняла меня за плечи. — Лиля, ты зелёная вся. Это опять отравление? Вирус? Почему ты не сказала, что тебе до сих пор плохо? ‎ ‎— Я думала, прошло, — я попыталась улыбнуться, но вышло жалко. — Видимо, нет. ‎ ‎— В больницу надо, — она говорила твёрдо, но руки её дрожали. — Сейчас же. Я позвоню, отпрошусь... ‎ ‎— Нет! — я перебила слишком резко. — Оксана, нет. У меня практика сегодня. Дети ждут. Я не могу. ‎ ‎— Лиля, ты с ума сошла? Какая практика, когда тебя рвёт? ‎       ‎Я посмотрела на неё. В её глазах был страх — настоящий, животный страх потерять меня снова. Я взяла её лицо в ладони. ‎ ‎— Всё хорошо, — сказала я как можно спокойнее. — Честно. Это остаточное. Врач сказала, что после такого отравления может ещё месяц тошнить. Я привыкла уже. Правда. ‎ ‎— Месяц? — она недоверчиво нахмурилась. — Странно... ‎ ‎— Организм у меня такой, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Слабый. Но я справляюсь. Оксана, пожалуйста, не переживай. Я сегодня в сад, там дети, они меня отвлекают. А вечером приду, и ты меня накормишь. Договорились? ‎       ‎Она смотрела на меня долго, и я видела, как в ней борются желание настоять на своём и желание мне верить. Наконец она вздохнула. ‎ ‎— Обещай, что если станет хуже — позвонишь. Сразу. ‎ ‎— Обещаю, — я поцеловала её в щёку. — А теперь помоги мне встать, а то я так и буду тут сидеть. ‎       ‎Она подхватила меня под руки, подняла. Я опёрлась о раковину, умылась холодной водой. В зеркале отражалась бледная, растрёпанная, с тёмными кругами под глазами. Оксана стояла сзади, глядя на моё отражение с тревогой. ‎ ‎— Ты ничего не ела, — сказала она. — Возьми хотя бы чай с собой. ‎ ‎— Хорошо, — согласилась я, чтобы её успокоить. ‎       ‎Она проводила меня на кухню, усадила, налила чай в термос, сунула в пакет печенье и яблоко. Я смотрела на её заботливые руки и чувствовала, как сердце разрывается от любви и вины одновременно. ‎ ‎— Спасибо, — сказала я, когда она вручила мне пакет. — Ты моя спасительница. ‎ ‎— Иди уже, — она чмокнула меня в губы. — И помни: если что — звони. ‎       ‎Я кивнула и вышла за дверь. В подъезде прислонилась к стене, пережидая новый приступ тошноты. Он прошёл быстро, оставив только слабость и горький привкус во рту. ‎ ‎«Я должна ей сказать, — думала я, спускаясь по лестнице. — Скоро. Очень скоро». ‎       ‎Но не сегодня. Сегодня — практика. Дети. Нормальная жизнь. А правда подождёт ‎