За маской

Цифровой Цирк был необычно тихим. Никакого навязанного смеха, никаких игр Кейна, никаких ослепительных вспышек цвета. Лишь далекое эхо искаженной музыки и постоянный — почти успокаивающий — гул пикселей, медленно перетекающих под поверхностью. Помни шагала по коридору шатра медленно, её шляпа чуть съехала набок. Она думала, может ли этот мир хоть на день… просто выдохнуть. Всё вокруг казалось подвешенным в хрупком равновесии — легко ломким, но настоящим — и с каждым шагом она боялась, что может его разрушить. Джекс сидел неподалёку: болтал ногами, свесившись с края огромного светящегося куба. Он смотрел в пустоту — будто чего-то ждал. Или, может, наоборот, надеялся, что впервые за долгое время ничего не произойдёт. Помни подошла к нему без слов. Просто села рядом. Несколько минут они сидели так — молча. Не напряженно, не неловко. Просто… вместе. Потом Джекс, наконец, заговорил своим обычным, колким тоном: — Знаешь, это уже становится крипово. Если мы ещё немного помолчим, Кейн решит, что мы сдохли. Помни тихо усмехнулась: — Может, тогда он нас оставит в покое. — Сомневаюсь. Он бы шутку нашёл даже в стене, если бы захотел. — У тебя всегда есть, что ответить, да? — Дар. Они посмотрели друг на друга. И в его глазах Помни вдруг увидела что-то новое — не привычный насмешливый цинизм, а хрупкое спокойствие. Почти… настоящее.

***

В последние дни Джекс изменился. Немного — настолько, что заметил бы это только тот, кто смотрит внимательно. Он всё ещё смеялся, всё ещё подшучивал над всеми, но его шутки больше не резали так больно. Они стали легче. Почти… теплые. И Помни осознала, что её собственное настроение менялось вместе с его. Когда Джекс был рядом, всё становилось чуть выносимее. Когда он исчезал — Цирк становился тусклее, шумнее, пустее. Будто из мозаики пропадал один нужный фрагмент. Она немного… злилась на него за это. Но недостаточно, чтобы хотеть, чтобы он ушёл. Позже их нашла Рагата. — Помни! — радостно позвала она. — У Кейна новая игра! Говорит, милое командное задание! Джекс медленно повернул голову: — «Милое» и «Кейн» в одном предложении? Очень сомнительно. Рагата вздохнула: — Не все обязаны всё ненавидеть, знаешь ли. — Верно! — мягко согласился Джекс. — Кто-то должен притворяться, что это место не неоновый кошмар. Ты справляешься великолепно. Помни уже открыла рот, чтобы вмешаться, но Рагата её опередила. — Забей, Помни. Он того не стоит. Пойдём. Кто‑то из нас ещё помнит, что такое эмпатия. — Эмпатия? О да! — оживленно сказал Джакс. — Та заразная болезнь, из-за которой людям начинает казаться, что у этого места есть смысл. Рагата метнула на него взгляд, развернулась и ушла. Помни посмотрела на Джекса, но не сказала ни слова — она прекрасно знала, как те двое друг друга «обожают». Вместо этого она вздохнула: — Как думаешь, нас снова сведут в пару? — Гарантировано, — ответил Джекс. — Кейн ждет, чтобы мы мучились вместе. Это, очевидно, был укол в сторону Рагаты. Помни не удержала лёгкую улыбку: — Тогда готовься. Может, на этот раз я тебя спасу. — Только не разрушай мою репутацию, Помни.

***

Через несколько минут Кейн появился с привычным театральным размахом — цифровой конфетти, невидимые горны и шляпа, меняющая цвет прямо во время речи. Внимание переключалось мгновенно. — Дамы и господа Цирка! Сегодняшний вызов — проверка доверия и выносливости! Испытание, которое проверит вашу внутреннюю связь и психологические границы! Не переживайте… только половина из вас уйдёт с постоянной травмой! — Отличное начало, — пробормотала Зубл. — А сегодняшние счастливые пары… — Кейн раскрутил гигантское разноцветное колесо. Оно остановилось с громким хлопком. — Гэнгл и Зубл, Рагата и Королер, Помни и Джакс! Джекс распахнул глаза в театральном ужасе. — Какая трагическая случайность! Помни скрестила руки. — Признайся, тебе нравится. — Мне нравится смотреть, как ты пытаешься сохранять спокойствие. Это настоящее искусство. Кейн захлопал в ладоши, требуя внимания. — В Лабиринте Зеркал ваши отражения покажут то, что вы скрываете! Только взаимное доверие выведет вас наружу! Ах, любовь и травма — два краеугольных камня развлечения! — Любовь? — спросила Помни, озадаченно. Но Кейн уже исчез, телепортировав их в вихрь цвета и звука. Лабиринт Зеркал тянулся бесконечно — спираль из зеркальных стен, сияющих и искривленных. Каждая поверхность отражала не только их образы, но и что-то глубже: страхи, воспоминания, осколки эмоций. Помни остановилась перед первым зеркалом. В нём её цвета были тусклыми, глаза пустыми, руки дрожали. Другая версия себя — цифровой призрак того, кем она стала. — Не смотри слишком долго, — предупредил Джекс. — Это место пожирает тебя, если дать ему шанс. Она кивнула, голос дрожал. — А ты? Что видишь? Он мельком посмотрел на неё. — Только более очаровательную версию себя. Помни рассмеялась, хотя смех звучал не по-настоящему. Вдруг загорелось другое зеркало — более жестокое. Оно показывало её одну, на коленях, пока остальной Цирк смеялся. Её горло сжалось. — Эй, — сказал Джекс, заметив её выражение. — Это не реально. Смотри на меня. Она посмотрела. И на мгновение отражение исчезло. Чем глубже они заходили, тем страннее становились отражения. Каждый шаг открывал новую иллюзию, новый осколок страха. В какой‑то момент Помни увидела версию Джекса, стоящего на вершине груды «абстрактированных», смеющегося, словно король руин. Но настоящий Джекс рядом с ней застыл. — Не говори, что тебе нравится видеть меня такой… — тихо произнесла Помни. Джекс не ответил сразу. — Нет, — сказал он наконец, хрипловато. — Мне нравится ранить тебя только тогда, когда это заставляет тебя огрызаться. Хотя бы тогда ты выглядишь живой. Помни остановилась, потрясенная честностью его голоса. Она отвернулась, сердце билось слишком быстро. Всё та же игра. Та, где все они — просто его игрушки. По мере того как они шли дальше, иллюзии становились темнее. Помни увидела себя, стирающуюся в пиксель за пикселем, пока Джекс смеётся в тени и уходит. Но когда она повернулась к реальному Джексу — тот не смеялся. Он смотрел в зеркало, в котором её уже не было. И не двигался. Его улыбка исчезла. — Помни? — позвал он тихо. Она была прямо за его спиной, но он, кажется, не слышал. Он смотрел на отражение, где комната была пуста, а Цирк меркнет до черноты. Помни коснулась его плеча. — Джекс, я здесь. Он резко обернулся, а затем вдруг рухнул на колени и обхватил её руками. Не с насмешкой — со страхом. Настоящим, голым страхом. — Ты… здесь? Ты настоящая? — прошептал он, голос сорвался. Помни застыла. — Конечно. Джекс, дыши. Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую деталь — на случай, если она исчезнет. Потом медленно разжал руки. — Прости… — выдохнул. — Я не знаю, что я там увидел. Помни сглотнула. — Возможно… твою самую большую боязнь. Джекс усмехнулся коротко, глухо: — Значит, официально. Мой кошмар — потерять кого-то, о ком я вроде как не должен заботиться. Помни не ответила. И не нужно было. В зеркале рядом их отражения держались за руки. Лабиринт будто жил. Каждый шаг заставлял стены дрожать, зеркала — колыхаться, как вода, показывая и стирая лица волнами. Помни и Джекс шли медленно, их руки почти касались друг друга, словно невидимая нить тянула их ближе. Иногда где‑то вдалеке раздавался металлический смех Кейна: — Ну же, голубки! Не бойтесь заглянуть внутрь себя — или в то, что можете там найти! Помни сжала кулаки. — Ненавижу, когда он так делает. — Правда? Меня это даже…будоражит, — лениво отозвался Джекс, без особого убеждения. Она покосилась на него. — Ты же сам не веришь в это. — Нет. Но по роли очаровательного психопата положено притворяться. Помни тихо рассмеялась. На мгновение напряжение ослабло. И тут лабиринт отреагировал — волна света прошла по зеркалам. Вдруг вокруг появились десятки Помни и Джексов, отражения накладывались: одни ссорились, другие уходили, третьи держались за руки… или умирали поодиночке. Помни остановилась. — Что… что это всё? Джекс смотрел на хаос отражений тёмным взглядом. — Возможно, все версии нас, у которых не вышло. Она сглотнула. — А если ни у одной не получится? — Тогда хотя бы мы будем самой интересной. Помни тихо засмеялась, хотя глаза жгло. И почему‑то прозвучало это… почти как обещание. По мере того как они углублялись, свет в лабиринте менялся — холодный белый стал мягким красным, пульсирующим, будто сердце. Помни заметила: зеркала показывали уже не только страх… но и желание. В одном Джекс улыбался ей — по‑настоящему, без сарказма. В другом — она касалась его лица, словно проверяя, что он реальный. А в зеркале позади… они целовались. Помни застыла. — Оу… Джекс проследил за ее взглядом. Увидев отражение, он тоже замер. А по мере того как они шли дальше, он начинал видеть всё больше искаженных, но честных фрагментов правды. В одном она смеялась — от души, ярко, так, как он слышал всего пару раз. В другом — они сидели рядом, плечом к плечу, и весь мир вокруг будто растворялся. Дальше — она тянулась к нему, и выражение её лица было мягче, чем он когда‑либо видел в реальности. Джекс не мог отвести взгляд. Некоторые отражения были ещё откровеннее — честнее в своей тишине. В одном он убирал у неё выбившуюся прядь. В другом Помни клала голову ему на плечо, и отражение Джекса выглядело… спокойным. Даже счастливым. В следующем их пальцы переплелись; в другом — они обнимались, тихо, почти трепетно. Он смотрел, стиснув зубы. — Ну… — пробормотал он, прячась в привычную иронию. — Нельзя отрицать, химия у нас отличная. Даже в 4K. Помни закрыла лицо ладонями. — Это не смешно. — Нет. — Его голос был другим. — Не смешно. Гораздо ниже. Гораздо правдивее. Он повернулся к зеркалу — там отражение, где они идут в свет, держась за руки. И на секунду ему стало страшно: иллюзия ли это… или то, чего он боялся хотеть. Помни подошла ближе — и зеркало разлетелось, вспыхнув россыпью света. Джекс задержал дыхание — словно эти образы только что признались в чём-то, что он сам не решался произнести вслух.

***

Лабиринт вывел их в круглую комнату. Стены были покрыты черными зеркалами, отражающими лишь силуэты — тени, не больше. Помни ощутила усталость. Слишком много откровений, слишком много страхов — будто силы вытянули. — Я даже не понимаю смысл этого испытания, — прошептала она. — Кроме как заставить меня чуть сильнее ненавидеть себя. Джекс подошёл ближе, голос стал непривычно серьёзным: — Может, дело не в понимании. Может, в том, чтобы смириться… что мы не можем контролировать всё. Даже то, что чувствуем. Помни подняла взгляд. — О чём ты? Он опустил уши, встретился с её глазами — и выглядел сломленным. — О том, что если я буду притворяться, что мне всё равно… это однажды станет правдой. А я… не уверен, что хочу этого. У неё перехватило дыхание. Она не ожидала такого — особенно от него. Джекс опустил взгляд, без защиты, почти хрупкий: — Знаешь, что самое ужасное здесь? Не хаос и не Кейн. А то, что иногда, когда всё затихает… я боюсь, что проснусь — и никого не останется. Даже тебя. Помни сделала шаг вперёд. — Я никуда не исчезну, Джекс. — Все исчезают рано или поздно. — Я — нет. Ее голос звучал твердо. Даже для неё самой неожиданно. Для него — тем более. Он впервые не пытался это высмеять. И на мгновение их тени слились в одну. Стены дрогнули. Зеркала начали гаснуть одно за другим, пока не осталось одно — прямо перед ними. В нём не было страхов, не было желаний. Только они. Рядом. И всё остальное — пустота. Помни подняла руку — её отражение сделало то же. Джекс последовал, их кончики пальцев соприкоснулись через стекло — и зеркало треснуло. Тонкие линии расползлись, разлетаясь светом. Лабиринт начал растворяться. — Великолепно! — Кейн вспыхнул над ними, сияя и паря, словно цифровое солнце, его голос трещал, как фейерверк. — Вы прошли испытание доверия! Раскрыли самые сокровенные эмоции! Невидимая публика либо растрогана… либо разочарована— а может, и то, и другое! Помни и Джекс переглянулись, молча. Кейн торжественно поклонился и исчез в яркой вспышке, оставив после себя лёгкое эхо смеха. Они остались одни. Цирк снова погрузился в тишину — остальные всё ещё терялись в своих зеркальных лабиринтах. — Что… что мы только что сделали? — прошептала Помни, будто боясь, что вопрос разрушит момент. — Честно? — скривился он. — Даже в бумагах об этом ни слова. Помни тихо рассмеялась, шагнув ближе. — То, что ты сказал раньше… Ты это серьёзно? Джекс посмотрел на неё, будто пытался решить: смеяться или быть честным. Наконец он вздохнул: — Да. Серьёзно. И это пугает меня сильнее любого зеркала. Помни почувствовала, как дрожь пробежала по спине. Тишина стала почти ощутимой, как электричество в воздухе. Джекс сделал шаг к ней, наклонившись, чтобы их взгляды встретились. Лица были на дюймы друг от друга. — Если я поцелую тебя… — прошептал он, — я больше не смогу притворяться. Сердце Помни застучало так громко, что казалось, он слышит его. — Тогда перестань притворяться. На мгновение показалось, что он готов. Но Джекс остановился. Он лишь коснулся кончиками пальцев её щёки — мягко, почти робко, с лёгким трепетом. — Не сегодня, — тихо сказал он. — Сегодня достаточно того, что ты здесь. Помни улыбнулась, грустной, маленькой улыбкой, которая едва коснулась глаз. — Ладно. Но не исчезай снова. — Только если пообещаешь не заставлять меня быть сентиментальным слишком часто. — Без обещаний. Они остались так, рядом друг с другом, но на расстоянии, сидя на диване, слушая, как Цирк постепенно возвращается к жизни, а другие герои теряются в своих собственных отражениях. Потом Джекс повернулся, руки в карманах, готовый уйти. — Помни? — Да? — Береги себя. Мне не нравится, когда ты исчезаешь. Она взглянула на него, сердце сжалось, а затем кивнула тихо. — Мне тоже. И на секунду мир показался настоящим. Только они. Только здесь. Только сейчас.