Аттрактум | Attractum

Итак, после совершенно неоднозначного дня, перемоловшего Гермиону и отделение, её встретила точно такая же неделя. Проверка Веритасерумом сотрудников не увенчалась «успехом» для Аврората, к счастью для Грейнджер. Ни один её подчинённый не был виновен ни в поджоге, ни в происшествиях, которые свалились на них в следующие дни.  А их было немало: неизвестно откуда взявшееся заклинание чесотки, которое выбило из рабочего процесса абсолютно всех помощников; зияющая брешь в куполе Патронуса, которая практически позволила одному Дементору попасть в кабинет Гермионы; заблокированные двери корпуса, чары с которых никто не смог снять до утра и ещё несколько мелких ситуаций, которые сплелись в одну большую катастрофу.  Было очевидно, что нападки на отделение совершает кто-то извне. Еще более очевидным стало то, что Отделение Психиатрии, содержащее особо опасных преступников, не было защищено так, как предполагал Аврорат. В Министерстве это вызвало некоторые волнения, из-за чего у Поттера вдвойне прибавилось работы, а вокруг и внутри корпуса появилось вдвое больше служителей правопорядка. Теперь место работы Гермионы ещё больше стало походить на тюрьму, хотя решетки на дверях и окнах с четвёртого этажа и выше давно сделали его таковым. И несмотря на то, что этот факт её никогда не смущал, она всё-равно иногда спускалась на первые три, чтобы выдохнуть. Так, в пятницу утром, ноги привели Гермиону в общий зал для отдыха пациентов, где царило спокойствие. Залом было просторное круглое помещение, полное мебели для отдыха, книгами и настольными играми. Высокие окна пропускали много света и выходили на задний двор, густо засаженный деревьями и кустарниками. Витражные листья на молодых ветках по верхнему краю каждой ставни добавляли зелёных бликов, создавая ощущение нахождения в магической оранжерее. Не обошлось и без комнатных растений, которые по данным исследований, благоприятно влияли на психику. Под потолком зала потоками клубилась молочная дымка. Последнее было одним из лучших изобретений Блейза Забини, по мнению Гермионы. Он преобразовал концентрат успокаивающего зелья в дымовую завесу и заключил её под потолком. В случае какого угодно происшествия, медики могли снять ограничение и одним махом усмирить сразу всех, кто находился в зале, не тратя время на заклинания или распространение пузырьков. Это было удобно и одобрено Министерством. Как и всегда, кто-то из пациентов заканчивал очередную партию шахмат, кто-то кружился под ненавязчивую мелодию, кто-то читал. Возле высокого окна, пропускающего ещё мягкие утренние лучи, на мягком кресле с книгой в руках нежилась Элис Лонгботтом. Ей Гермиона и захотела уделить немного внимания. — Вам снова пришлось по душе чтение? — улыбчиво задала вопрос Грейнджер, когда опустилась на диванчик рядом. Худощавая женщина со впалыми глазами лишь кивнула и мягко подарила ей ответную улыбку, приподняв книгу с голубоватой обложкой. На ней было высечено серебром название «Маленький принц» — подарок от сына. Гермиона печально вздохнула и стала наблюдать за тем, как Элис с предельным усердием вернулась к изучению страниц. Их диалоги никогда не отличались особой продолжительностью вне стен палаты и Грейнджер не хотела слишком на неё наседать. Почти десять лет — а именно, без двух месяцев — Элис Лонгботтом находилась непрерывно под наблюдением лекарей и психиатров. Последние пять, с того момента, как она попала в отделение Гермионы, её состояние постепенно становилось приближенным к осознанному. У неё получалось читать и зарисовывать прочитанные истории, получалось узнавать своих докторов и Невилла с его бабушкой. Она даже рисовала своего покойного мужа на облаках, но при виде схемы семьи указывала на то, что он был её братом. В целом, результат был неплохим, но Грейнджер не могла отрезать от себя ту часть, из-за которой ей было чуть больше не всё равно на эту женщину, чем на остальных, из-за чего она то и дело съедала себя изнутри. И дело состояло даже не в том, что Элис была матерью школьного друга и теперь коллеги. И совсем не в том, что Гермиона хотела донести старшей миссис Лонгботом — бабушке Невилла, — о возможностях медицины и магии. И не в том, что она страшно желала найти способ предотвращать изменения психики после чудовищного проклятия.  А в том, что Гермиона сама по сей день боролась с последствиями одного злополучного дня, и Элис, волей-неволей, стала одним из поломанных звеньев, которые первая так усердно и отчаянно старалась восстановить, чтобы свести к минимум и пригладить то неизгладимое, которое до сих доставало её из прошлого. Из 30-го августа 1997-го. *** 30 августа 1997 год. Осколки стекла, хрусталя и мрамора в хаосе разлетались в разные стороны и сыпались на голову, попадали в глаза и царапали кожу. Прогремело ещё два небольших взрыва у свода потолка и один у двери, ведущей в бескрайние лабиринты подземелья банка Гринготтс. Все известные входы и выходы были заблокированы, а численность террористов лишь увеличивалась, не оставляя возможность скрыться тем немногим посетителям, что были внутри в момент нападения. Грейнджеров, что пришли вместе с дочерью поменять фунты на галлеоны, люди в чёрных масках схватили одними из первых и повели куда-то в сторону сбившихся в кучку гоблинов. Сама Гермиона пожинала плоды выкрикнутого на весь зал «Остолбеней». Её тело повалили и вдавили коленом в пол с такой же скоростью и усердием, а древко палочки переломили прямо перед лицом. Все пленники, по приказу их главаря, должны были быть безоружны и толпа нападавших без труда справилась с этим заданием. В помещении стоял запах пыли и пепла; клубился яд тёмной магии, который проникал через носовые пазухи в каждую клеточку тела, делая его тяжелым и особо чувствительным. Грейнджер старалась вести себя как можно тише и спокойнее, притворялась практически мёртвой, чтобы не привлекать внимания и слушать.  Больше всего она рвала своё сердце за родителей и в этот самый момент молила всех богов, чтобы их, как магглов, оставили последними заложниками, сославшись на соглашение между людьми и волшебниками. Глупая Гермиона Джин Грейнджер тогда отчаянно верила, что террористы придерживаются каких-либо общепринятых правил. Её вера начала стремительно угасать, когда чёрные маски стали лишать каждого гоблина жизни по очереди из-за того, что те отказывались отвечать на вопрос о «главном сокровище Гринготтс». Когда Беллатриса, известная, как Лестрейндж мучительно долго наполняла вестибюль банка криками каждого из родителей Невилла, изувечивая их души у всех на глазах — она была несокрушима уверенна в том, что бывшие члены Хранителей Феникса всё ещё могли открыть ей все тайны.  Когда Фрэнк Лонгботтом упал замертво от ослепительной зеленой вспышки — в тот момент вера Грейнджер окончательно похоронила себя под грудой осколков и пыли. С каждым мгновением реальность погружала каждого заложника в пучину адского варева, на дне которого каждый мог отчётливо разглядеть собственную несправедливую смерть. Шли минуты, часы, день стремился к вечеру и ничего вокруг не менялось. Ад и бурлящий котёл для каждого, кто оказался там по «счастливой» случайности. Гермиона не плакала. Всё время, что её держали лицом в пол, она старательно сдерживала в себе абсолютно все жидкости, которые норовили оказаться снаружи. Слёзы, обильно выделявшаяся слюна, рвотные позывы и позывы к мочеиспусканию контролировались ею, как никогда ещё в жизни. Ничего не было важно, кроме того, чтобы заставить террористов забыть о её существовании. Получить возможность усыпить их бдительность и постараться помочь себе и родителям. Хотя бы родителям. — Ты! — завопила Лестрейндж на шестой час их пребывания в Гринготтсе. — Уродливая маггла, что ты тут забыла со своим недоумком?! Все молитвы, которые Грейнджер знала на тот момент, повторялись судорожно в сознании одна за одной и все лишь о том, чтобы эта чёртова безумная стерва обращалась к ней самой или хотя бы к какой угодно грязнокровке. Да, именно этого слова Гермиона сейчас не чуралась. Она была готова вытутаировать его на лбу, лишь бы с родителями всё было в порядке.  Лишь бы… Взгляд неотрывно следил то за нервно лепечущей мамой, то за выпяченной грудью отца. Уши разрывал истеричный и совершенно неадекватный смех или скорее гогот стаи гиен. — Кончайте с ними, Стенли, — махнула в сторону родителей Беллатриса после нескольких минут односторонней игры.  Она даже не удосужилась сама поднять палочку, поручив это «кончай» какому-то недоумку.  — Нет! — истеричный вопль Грейнджер вместе с неуклюжим, но остервенелым барахтаньем успели привлечь внимание безумной ведьмы. — Нет… На её лицо опустились взглядом два чёрных, но как будто искрящихся глаза. Капкан, который так старательно отодвигался на другой край Вселенной, совершил круг и сомкнулся на шее. По небрежному мановению пальца, Гермиону за волосы вскинул вверх ублюдок, всё это время дежуривший возле. — Я тебя знаю! — довольно вскрикнула Лестрейндж и в два кривых прыжка оказалась со своей гнилой улыбкой перед Гермионой. — Ты умнейшая ведьма нашего поколения! Чёртова грязнокровая выскочка! Чёртова статья чёртовой Риты Скиттер о выдающихся достижениях лучшей ученицы Хогвартса. Будь она проклята. — Значит ты и поможешь нам в этом нелёгком деле!  — Сначала отпустите моих родителей! — выпалила Гермиона ей прямо в лицо с серьёзностью и силой духа, которые приходилось доставать из мёртвых.  Она не стала медлить, не стала играть, а прямо и чётко выдвинула свои условия, пока какой-то там Стенли вспоминал убийственное заклинание. Этого времени могло и не быть, но оно, по счастливой случайности, было. Родителей всё ещё спасало какое-то чудо. — Сотрудничества не будет, милочка, — елейно протянула безумная стерва. Грейнджер закрыла рот, спешно собирая воедино в сознании все познания в дипломатии. — Я предлагаю переговоры!  Лицо Лейстрейндж вытянулось в продолговатую тыкву, а распахнутые глаза едва не вывалились из орбит. Её мрачная, худощавая фигура, перетянутая вульгарным корсетом на талии, изогнулась то в одну, то в другую сторону, словно в теле и не было вовсе костей. Только одна чернота. — Переговоры… Хорошо, будут тебе переговоры, — отчеканила она и сделала полуоборот, вытягивая в руке кривую палочку. — Это твои родители? — Да, — закивала Гермиона, снова пытаясь сдержаться от проступающих слёз. — Они в обмен на помощь. Мама тихо рыдала у папы на груди и мотала головой в разные стороны, пока Беллатриса расхаживала по залу, разнося эхом металлический стук каблуков. Секунды раздумий тянулись бесконечно, а терпение толкало на необдуманные поступки. Сдержанное лицо отца на другом конце зала зажигало изнутри храбростью. — Стэнли! — истерично заорала Белатрисса, ударив по ногам кулаками. — Авада Кедавра! — прозвучало хором от двух светловолосых парней, стоявших по разные стороны от мамы и папы. Оказалось, что Стэнли были близнецами, рождёнными в Уэльсе в 1975 году. Их матерью была юная волшебница из известного рода, страдающая от приступов эпилепсии… — Упс… Вообще-то, я хотела попросить их о другом, но видишь какая ситуация, малыши не очень смышленные… — прямо перед глазами открывался и закрывался чей-то зловонный рот. — Впрочем, это неважно! Вот тебе и обмен! — обладательница зловонного рта запрыгала на месте. — Родители в обмен на помощь, — и снова ублюдочный хохот. — Мы убили родителей, а с тебя помощь. Гермиона отчаянно пыталась собрать произошедшее во что-то цельное, но мозг, её хитрый и верный друг, не позволял поверить в событие, отсутствующее на границе понимания и принятия. — А теперь, за дело! — мрачная ведьма прокрутилась на каблуках и выпустила из палочки россыпь искр под убийственный хохот. — Нет… Нет-нет-нет… Зрение предательски не фокусировалось, а картинки плыли и искажались, не позволяя органам восприятия работать слаженно. Что-то случилось. Что-то ведь точно случилось? — У тебя нет права говорить «нет», грязнокровка! — по лицу прилетела отрезвляющая пощёчина, оставившая на щеке горячий пульсирующий след. — Мои родители! — завопила Грейнджер и, наплевав на жгучую боль в районе затылка, начала тянуться вперед, бить ногами того, кто стоял и удерживал её от свободных движений. Попытки не ждали успеха, но бьющееся набатом сердце заводило её ещё сильнее, разгоняя до состояния внутренней бури. — Сдохли! — плюнула ведьма ей прямо под ноги, ухахатываясь. — Мамуля и папуля поймали по Аваде промеж глаз. Хочешь посмотреть? Хочу ли я посмотреть? Куда она посмотрит, если вокруг звенящая мгла?  Тело обмякло тряпичной куклой сразу, как только слова, факты и два трупа, на которых все-таки сфокусировался взгляд, сформировали в голове чёткое осознание того, что случилось. Грейнджер повисла на собственных волосах, абсолютно не чувствуя, как с неё вот-вот слезет скальп. Её мир, всё живое и существующее, сыпалось карточным домиком в небытие, оставляя за собой на пепелище лишь «мама и папа» рядом с «мертвы». По всем правилам, в которые верила Гермиона этого не могло произойти. И ровно с этой секунды веры не существовало. Не существовало больше и её самой. Не было важно больше ничего абсолютно. Ни крики, ни хохот, ни удары в живот. Ни первый в жизни Круциатус, разорвавший ей голосовые связки и ещё что-то внутри. Ни мерзкое дыхание в ушную раковину. Даже кинжал, прожигающий до нечеловеческой боли, высекающий на руке какие-то буквы, не имел больше значения. В одночасье она познала нечто такое, что не имело ни формы, ни цвета, ни даже зубов. Эфимерное, что рвало незримые частички души и проглатывало, доставляя прямиком в бездонную чернь преисподней. На Гермиону Джин Грейнджер в этот момент, как и в последующие семь месяцев, спустилась вязкая и непроходимая чернота. *** Все-таки в веренице безумной недели было то, что неописуемо радовало и добавляло приятных эмоций. Мистеру «М» действительно становилось лучше. Как и планировалось, Гермиона в понедельник переговорила с Забини, и в этот же день они подняли дозу. Уже к сеансу во вторник платиновые глаза Малфоя сияли блеском адекватности. На удивление для самой Грейнджер, кабинет для приёмов на четвёртом этаже невольно успел стать местом, дарующим ощущение лёгкости, в отличие от сошедшего с ума Отделения Психиатрии. В их диалогах не было больших пауз, не было надменности и скептицизма, не было и ожидания подвоха с обеих сторон — просто четыре дня спокойных бесед, в которых каждый из них был заинтересован не меньше другого. В одной из таких Малфой по своей воле поднял тему родителей и ещё раз очень спокойно и чётко проговорил, что не является их убийцей. На страх Гермионы, они даже попробовали копнуть и мысленно вернуться к последним воспоминаниям, сохранившимся перед задержанием. И даже в этот момент Мистер «М» проявил себя хорошо, но ничего нового рассказать ей не смог. Только лишь о телах, запахе крови и задержании.  С каждым днём этот случай затягивал Грейнджер всё сильнее своей заковыристостью. Она проникалась рассказами Малфоя о любящей матери, что обнимала его при каждой встрече нежнее солнца, и пыталась сопоставить это с моментом убийства. В случае с психическим расстройством, увы, получалось легко, но в голове Гермиона держала клеймо «убийца» на самом последнем месте, чтобы не зашорить себе восприятие. Вечерами она оставалась всё дольше. Анализировала простые, почти ничего не дающие, но значимые для психиатра, диалоги. О доме, о матери, о бархатных шторах. С каждым днём Грейнджер и Малфой всё больше говорили о бархате, а она выделяла теперь под это в отчётах целый подпункт. «Бархат дышит. Переливается на солнечном и лунном свете, под очагом керосиновой лампы и даже в абсолютной темноте. Будь у человека не кожа, ею обязательно был бы бархат, преисполненный изяществом и тягой к величию. В этом есть сходство с человеческим естеством, поэтому он мне так и близок.» Гермиона записывала. Всё, что и как он говорил. Делала это не только для того, чтобы составить карту пациента и отправить максимально полный отчёт. В один день она завела блокнот и стала цитировать, потому что такой струящейся мысли ей удавалось повстречать очень редко. «…заманивает обещанием тепла и окутывает холодом тысячелетнего склепа…» Не становилась ли Грейнджер сама сумасшедшей, когда вела записки о бархате? Вероятность, конечно, была, но она решила подумать об этом когда-нибудь в будущем, когда о её безумии начнут шептаться знакомые. — Доктор Грейнджер, я на обед! В субботу днём только крик Ширин заставил её поднять голову от стола, за который она уселась аж утром. Гермиона кляла себя за то, что оставила столько не проверенных отчётов от младших медиков, наивно решив, что день без сеансов станет лучшим, чтобы утонуть под стопкой бумаг. Мысль о том, чтобы положить в рот что-нибудь существеннее чашки кофе приятно заставляла желудок урчать. Чувство голода не было частым гостем в рутине Грейнджер, от того и казалось чем-то хорошим. Так или иначе, она посчитала его хорошим поводом разрешить себе куда-то пройтись. Нечасто, но где-то стабильно раз в месяц, Гермиона принимала решение выходить на обед за пределы территории больничного комплекса. Она оправдывала себя тем, что субботний день по праву считался выходным, и на работе она появлялась только по собственной воле. Безусловно, её, как главу отделения, никто и не спрашивал о перемещениях даже в рабочее время, но чувство ответственности каждый раз скребло со спины.  «Котскин’ Крю». Грейнджер сразу поняла, что пойдёт именно в это заведение, находившееся на соседней улице от маггловского городского кладбища. Не самое популярное, но отличное место с классической кухней, где можно было вкусно перекусить и расслабиться в уютной атмосфере. Она представила, как закажет себе сочнейшие колбаски из индейки с гарниром из белой фасоли, томлённой несколько часов на пару. Может быть, Гермиона бы даже позволила себе на десерт чай и Бакский чизкейк, чтобы дополнить каллорийную бомбу и закрыть вопрос приёмов пищи на сегодняшний день. Идей была целая куча и все они, к счастью, кружились вокруг еды, что также было для неё абсолютной редкостью. Только… Хрена с два Гермиона Джин Грейнджер жила по собственным планам. Всегда находился кто-то, кто стремился им помешать. Она злобно рассмеялась про себя, когда встала из-за стола, накинув на плечи лёгкий светлый жакетик. Кем бы ни был тот человек, который в обеденное время стучался к ней в дверь, он заведомо мог идти к чёрту на час. Или лучше на два. — Гер… — послышалось из-за двери, насторожив где-то на задворках сознания. — Да-да, я иду, — перебила она, абсолютно не понимая, почему не прокричала просто «войдите». Какого, блин, чёрта, — пронеслось в голове. Того самого, болгарского.  Ничего не предвещало катастрофы такого масштаба. Грейнджер застыла с открытым ртом в дверном проёме, вытаращившись на своего — ни пойми откуда вылезшего — бывшего парня. — Виктор? — Гермини! — он, в отличие от неё, всем видом выражал тепло и радость от спонтанной встречи, заключив Гермиону в тиски своих огромных рук.  — Что… — задохнувшись, Грейнджер поспешила отстранить лицо от его невероятно пахнущей груди, пропитанной литром туалетной воды. — Что ты здесь делаешь? — Приехал, чтобы увидеть тебя, — Виктор сжал пальцы на её плечах и со всей своей отрепетированной нежностью заглянул ей в глаза. — Ты пропустила уже несколько наших встреч, и я начал скучать. Она застыла на несколько секунд от неожиданной близости. Взгляд изучал его прямоугольное лицо, украшенное лёгкой щетиной. — Я не пропускала наших встреч, потому что их и не было назначено, — прозвучало ровно и чётко. Гермионе всё-таки удалось выскользнуть из его крепкой хватки. Внутренности бушевали ураганом смешанных чувств, во главе которых стояло смятение. Она развернулась и юркнула в сторону стола, решив, что на своей территории будет ощущать себя более уверенно. Будто порог кабинета не был её территорией. Крама не должно было здесь быть и непонимание того, как себя вести шатало почву под ногами девятибалльным землетрясением. К встрече с этим человеком Грейнджер готовилась морально, как минимум, за неделю, а то и за две, и внезапные встречи точно никогда не входили в её собственные планы. — Ты не отвечаешь на мои приглашения, Гермини, — усмехнулся Виктор и закрыл дверь. — Всё работаешь… Разве тебе не пошло бы на пользу развеяться? — Я отвечала на твоё приглашение несколько месяцев назад, — начало фразы прозвучало сильно увереннее, чем конец. Он начал приближаться к столу, и Грейнджер машинально обхватила руками степлер, языком тела невольно обозначая границы своей территории. — Ты пишешь спонтанно, и я никак не могу позволить себе вот так развеиваться.  Ей определенно хотелось намылить себе рот чистящим средством, потому что тот бред, который из него лился, никак не коррелировал с тем, о чем она думала. А думала Гермиона именно о том, что Виктор был беспечным и самовлюблённым подонком, не имеющим никаких представлений о нормальном взаимодействии мужчины и женщины.  Вообще-то прямо сейчас, она планировала сказать, что ему следовало бы вести себя подобающе и не предлагать ей «развеиваться» после двух лет разрыва их отношений. В особенности, если учитывать тот факт, что именно он их и разорвал абсолютно ублюдским способом. Но пока Гермиона размышляла о том, что это нужно было говорить до того, как она срывалась и приезжала к нему то в Румынию, то во Францию, то ещё Мерлин знает куда, Виктор уже приблизился достаточно, чтобы встать возле неё и упереться бедрами в стол.  — Не ты ли главный колдомедик этого корпуса, милая? Свою «милую» Крам мог бы засунуть куда-нибудь, куда даже снитч не позволил бы себе долететь. Грейнджер поистине не понимала, как он мог сметь называть её так, как называл ещё в те времена, когда они были вместе. — И это накладывает на меня определенную ответственность, — она положила перед собой очередную бумагу и начала делать вид, что внимательно её изучает, в то время как мысленно проклинала себя за сердце, которое пропустило удар.  — За это ты всегда мне и нравилась, — известное дело. Тех, кто нравится, как раз оставляют спящими в пустой квартире, а после присылают невнятное письмо о новом контракте, несовместимом с семейной жизнью. Каким же он всё-таки был говнюком. Рой ругательств по отношению к Виктору мог достигать в её голове невероятных масштабов. Гермиона была зла на него по сей день и никак не могла справиться с этой обидой. — Ты не хочешь со мной пообщаться? — этот невероятно бархатный и обворожительно-манящий тон с нотками болгарского акцента не исчезнет из её памяти, увы, никогда. — Сейчас время обеда, ты голодна? — Я… — она запнулась, пытаясь решиться, какой ответ сейчас будет наиболее верный. — Я плотно позавтракала и, если честно, хотела бы остаться здесь. Какой же идиоткой посчитала себя Грейнджер, когда осознала, что буквально лишила себя возможности оказаться в открытом и людном пространстве. Здесь, в закрытом кабинете на практически одиноком седьмом этаже могло произойти всё, что угодно. Всё, чего ей меньше всего хотелось допустить в этот день. Виктор усмехнулся. Он сделал шаг к окну и начал что-то разглядывать на заднем дворе больницы, стоя спиной к сидящей за столом Гермионе. Теперь хотя бы была возможность не наблюдать боковым зрением его хорошо знакомый торс в обтягивающем белом поло. — Дементоры не пугают?  — Меня? — иронично спросила она. — Дементоры последние, кто мог бы меня здесь напугать. Подул лёгкий ветерок с улицы и Грейнджер невольно вздрогнула от пробежавшихся по телу мурашек. Наступила напряженная для неё тишина, а изо рта не вырывалось ни единого слова. Она снова проигрывала самой себе, пока не могла собрать свои чувства в кулак.  С каждой секундой ей становилось всё хуже. Не в том смысле, что Гермиона чувствовала себя плохо физически, нет. Напротив, физика играла с ней злую шутку, напоминая о каждом дне одиночества с мыслями именно о человеке, что находился сейчас позади неё. Ей не был известен в жизни никакой мужчина, кроме Виктора и от этого её каждый раз тянуло туда, где знакомо и безопасно. Хотя последнее слово в восприятии Грейнджер было извращено донельзя и сделано это было самим Крамом. Если хорошо подумать, то можно было «безопасно» заменить на «травматично-знакомо» и смысл бы абсолютно не поменялся. Именно так он с ней и поступил ещё в самом начале. Извратил в совершенном понимании этого слова, отчего Гермиона впоследствии так и не смогла найти лекарств.  — Ты же не обо мне? — о да, Виктор. Я о тебе. Именно о нём и о его мускулистых, мать его, руках, которые по-свойски опустились ей на оба плеча. — Ты всегда была храброй, Гермини. Она закусила нижнюю губу и задержала дыхание. Тело, как по часам, оказалось в оцепенении под ним в ожидании. — Тебе необходимо расслабиться, ты слишком напряжена, — прозвучал он тоном ниже своего обычного где-то в районе шеи. Её волосы так не кстати были собраны в высокий пучок. — Я… — безвольная тряпка. Жакет пополз вниз по плечам, после чего позади послышался тяжелый выдох. Кожа покрылась мурашками ещё раз от того, что на ней была блузка с вырезом на лопатках. Виктор всегда обожал одежду такого типа, и какого-то черта Гермиона вспомнила об этом именно сейчас. Карты выпадали совсем не ей на руку. Спину обожгло прикосновение горячей ладони, отчего она вздрогнула и даже слегка подскочила на месте. — Тише… — Грейнджер была тихой. Ей нужно было быть очень тихой, потому что так велела программа, внедрённая в мозг четыре года назад. Делать то, что он говорит. Одна из причин, по которой Гермиона избегала с Виктором встреч, заключалась именно в этом. Она могла противостоять ему только на расстоянии и лишь первые несколько минут после долгого перерыва в личном общении. Потом всё возвращалась в прежнее русло, где её сильнейшей чертой вместе с ним оказывалась покорность. Беспощадная и неумолимая покорность. И только с ним. Как она узнала через какое-то время после расставания, когда решила изучить тему их особенного взаимодействия, то выяснилось, что ей, как исполняющей определенную роль, давным-давно было дано определение. В мире доминации и подчинения таких, как Гермиона, называли сабмиссивами, и это слово ей не понравилось. Как и не понравилась информация о том, что быть сабмиссивом — это зачастую осознанный выбор. Ей же — тогда только начавшей половую жизнь — никто ничего осознать не позволил.  Нельзя было сказать, что Грейнджер абсолютно не нравилось то, что происходило в их половой жизни. Но зато можно было сказать точно, что окончание всего этого приносило ей удовольствие более чем. Правда, после всего Гермионе приходилось бороться с последствиями навязанных Крамом предпочтений. Отделить свои собственные желания от чужих не казалось возможным и на то у неё были свои причины. Одна из которых, безусловно — полное отрицание терапии. — Безупречна, как и всегда, — прошептал этот чёртов засранец, благодаря которому низ живота скручивало спазмами в предвкушении удовольствия. Глупое тело не отдавало себе отчёт, что у самой Грейнджер планы были совершенно иными. Правда, реализация этих самих планов в данный момент сильно хромала, и этот вопрос тоже надо было срочно решить. Она мечтала о том, чтобы кто-нибудь постучался или хотя бы прислал самолётик. Да позвонил бы, написал, прислал сову — что угодно, чтобы дать Гермионе повод перенести встречу со своим товарищем куда-нибудь в людное место и после работы. Желательно, на никогда. Взгляд взметнулся к часам, как раз в тот момент, когда её лопаток почти коснулись болгарские губы. Если она правильно помнила, то… Да! Просто невероятное везение. На весь кабинет прозвучал мерзкий рингтон, оповестивший о наступлении времени сеанса с Мистером «М». Гермиона не слишком разбиралась в настройках будильника и, как правило, выставляла каждый из них на «повторять каждый день». Но она никогда бы не догадалась, что её неумение однажды сможет так сильно ей подсобить. — Боги! — наигранно встрепенулась она. — Который час? — Грейнджер схватилась за свой жакетик, сползший к пояснице и проскользила со стула в сторону. — Мы так увлеклись, — не забывая по-идиотски усмехнуться и почесать затылок в стиле Поттера. — У меня же сеанс прямо сейчас! — В субботу? — с недоумением нахмурился Виктор. — А когда я не работала в субботу? — и правда, когда? — Прости, мне так жаль… — теперь она могла говорить об этом и даже позволить себе слегка выпятить нижнюю губу. — У меня ещё потом важная встреча. Ты вообще надолго приехал? Хочется тебе столько всего рассказать! Беспечность на лице Крама позволяла ей понять, что он абсолютно не был смущен или обижен. Напротив, такая модель поведения была присуща и ему самому, от того он и выглядел особо понимающим. — Я на пару дней задержусь. — Отлично, — Гермиона подарила ему лёгкую улыбку и приоткрыла дверь, намекая, что им пора выходить. — Поужинаем сегодня? — глаза Виктора неотрывно следили за её, пока он подходил, пока вальяжно поправлял брюки в районе паха, пока тянул и смаковал на языке следующие слова. — Меня ждут вечером несколько спонсоров в лучшем ресторане Лондона. Ты станешь идеальной компанией. Конечно же, он приехал «ради неё».  — Конечно. Я напишу тебе свой адрес. Проще было согласиться и выпроводить его куда подальше со своей территории, а потом уже в одиночестве начать выбирать идеальную отговорку на сегодняшний вечер. В ином случае, под давлением пронзительных глаз Гермиона бы просто начала заикаться, как недалекая ведьма, а допустить такого уровня унижения для себя она уже не могла. На прощание Грейнджер позволила оставить себе колючий поцелуй в щёку, а затем разгорячённая умчалась в сторону четвёртого этажа. Авроры получили от неё срочное сообщение: «Подготовьте палату пациента №47. Плановое посещение».  Никакого плана не существовало. Только экспромт.